Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Норка-то норкой, а когда мы с ним и Борисовой в одной машине уезжали домой, руководитель Вахтанговского театра извинялся, что ему нужно остановиться у «Смоленского» гастронома. Возвращаясь, смущённо пояснял: магазинчики уничтожили, теперь творога негде купить. Говоря о начавшейся борьбе за место ректора училища, грустно смеётся: «А на мой пост метит…» Пришёл мрачный. Сел рядом с дверью: «Вчера убит Сергей Юшенков». После молчания: «Теперь понятно, кого убивают… Лучших». Из болезни, надежды, отчаяния, возврата в прошлое, сомнений и упования на чудо – складывался спектакль, который не суждено было завершить. Весенним утром Михаил Александрович позвал в кабинет и твёрдым голосом, в котором не было ничего, кроме того, что он хотел сказать: «Не могу, поздно». Не знаю уж как, но я без паузы в том же тоне: «Значит, не надо». «Алё… Я вас всюду разыскиваю. Это Шмулик Ацмон, руководитель идиш театра из Тель-Авива… Слышал, вы репетировали Зингера с Ульяновым?» Невольно улыбнулся – голос в трубке звучал с тем певучим акцентом, с каким Михаил Александрович играл Тевье-молочника на телевидении. Как-то он сказал: «Столько писем, сколько тогда получил, никогда не было». И прищурившись: «Самых разных, как понимаете…» Из всех восторженных отзывов ему запомнился один: «Товарищ Ульянов! Если вы еврей, то я ничего не понимаю. Но если вы не еврей, то я вообще ничего не понимаю!» «Вы меня слышите? Я вас по всему свету разыскиваю… Где вы сейчас?» – «В Тель-Авиве». – «Вы шутите?» – «Нет, репетирую в театре “Гешер”». – «Не может быть!» – «Представьте себе». – «Так давайте с вами говорить!» Я объяснил, что возвращаться к этой пьесе не хочу, Ульянов уговаривал репетировать с другим актёром, я отказался… Он, будто не слыша, продолжает тем интимным тоном, с каким продавец на варшавском развале, продававший кепку, устанавливал со мной короткий контакт: «Прежде я же был в “Габиме”, у неё с вахтанговцами одни корни, я сильно почитаю Ульянова, и вообще, вы знаете, что я родом из того же польского местечка, что и Зингер? Да, да, мы с юных лет дружили…» На том бы всё и кончилось, если бы… Если бы старик с детским именем Шмулик при знакомстве не предстал красавцем, седой бородой и осанкой напоминавшим пророка (как мы его представляем) или Челкаша (каким его изображали на иллюстрациях к Горькому). Ребёнком пережил Холокост, родня бежала от Гитлера, вместе с ней он очутился в сибирском лагере, затем на поселении в Узбекистане, где едва не угодил в неприятную историю. При расставании он обещал отцу ежедневно молиться. И вот уходил подальше от людей, в хлопковое поле, и, накрывшись рубахой, совершал обряд. Как-то, подняв голову, увидел – со всех сторон к нему движутся цепи солдат. Это бдительные узбекские пионеры донесли, что выследили шпиона. Бормочет на чужом языке и покачивает головой, укрывшись среди моря белых коробочек. Наверняка радист передаёт секреты кишлака врагам. Захваченному юноше предстояло объяснить – с кем и почему он выходит на связь. Жил в Италии, воевал, был в американской студии Ли Страсберга. Практика в европейских театрах, университет, степень бакалавра. Говорил на шести языках. В кабинете Ацмон подвёл меня к стене, на которой в стандартной рамочке красовался приказ начала пятидесятых годов о запрете играть в Израиле на идиш. Разрешается приезжим театрам, и то выборочно. И конец – копия приказа отправляется криминальной полиции. Это была персональная Стена Плача польского еврея, посвятившего себя сохранению исчезающей культуры. |