Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
— Как вам сказать? Надо увериться в полезности прошлого опыта. Вдруг это новое – очередное старое. Вот как снег: прошёл – и нет его. — Мне кажется, всё на земле должно меняться и уже меняется на глазах. В искусстве нельзя быть продолжателем, можно – только последователем. — Меняются пиджаки, а жизнь не меняется. Да, традиция как совокупность навыков мешает развитию, сковывает догмами, которые выдаются за непреложные законы искусства. Другое дело – понимание её как части духовного богатства. — Духовное богатство… Ещё скажите – скрепы… А вы не думаете, что на нашу жизнь будут смотреть со страхом и насмешкой? — Мы не слышим друг друга. Как убедить вас? Традиция – богатство избранных, живущих на определённом кем-то свыше месте на Земле. — Теперь не можно знать, что будет считаться высоким и что жалким и смешным. Разве открытия Коперника или, положим, Колумба не казались ненужными, а вздор о преобразовании природы – истиной? — По сведениям об античном театре ныне изучают нравы и философию Эллады. Зеркальная природа театра обернулась непредвиденным назначением. — Всё-таки жалко, что молодость его прошла. Звон посуды. Кто-то поёт «Ах вы сени, мои сени, сени новые мои…» Меж двух вечностей Легко рассуждать отвлечённо, в поисках лучшего ракурса рассматривая проблему то так, то этак. Когда же вихрь событий подхватывает и уносит за собой, иначе ощущаешь прыжок времени. Страшна неопределённость, зависание в воздухе. Невольно тревожишься за приземление. Уцелеешь ли? Готов ли искать верное отношение к тому, что было до и придёт после? Удержишь ли равновесие, обретёшь ли какой-никакой покой? Созвучие своей тревоге я нашёл там, где не искал: у Дидро. Не в «Парадоксе об актёре», читанном в студенчестве, а на недавно открытых страницах «Салона 1767 года». Написаны под впечатлением ставшей в ту пору модной «живописи руин». Вид руин – слишком прямолинейная метафора развала огромной страны-крепости. Однако, по Дидро, руины – место сосредоточенности и погружения в себя. Меня они затронули – близость предельного возраста. «Всё уничтожается, всё погибает, всё проходит. Непреходящ только мир. Длится в веках только время. Как стар этот мир! Мой путь пролегает между двух вечностей. <…> Я вижу, как мрамор гробниц превращается в прах, и не хочу умирать; хрупкое сплетение моих волокон и мышц мне дороже общего закона, действию которого подчинена бронза. Поток увлекает народы один за другим в бездну, общую для всех; для себя, себя одного, требую я права удержаться на берегу и противостоять волнам, обтекающим меня! Если руины страшны, я трепещу. Если меня ждёт там уединение и покой, я ощущаю себя более свободным, более одиноким, более принадлежу себе, ближе к себе самому». На модной сегодня сцене актёр мог бы произнести этот текст подчёркнуто нейтрально, не вкладывая аффектированных чувств. На экране – крупно его лицо на фоне городских руин. Над ними летают, как предсказывал пророк Исайя, поселившиеся там совы. На другом – таджики укладывают бордюр. А на третьем – хор Турецкого выводит: «А город подумал, а город подумал – ученья идут…» Это уже пост-пост… Театр-кентавр Столкновение двух, казалось бы, разнородных понятий в начале девяностых годов могло бы служить иллюстрацией положения, в котором очутился театр. Вроде как нелепый гибрид разномастных эпох. Напрасно. Попытки сращивания антагонистических структур во многих областях жизни оказались губительны, а театру пошли на пользу. Не потому ли, что природа театра амбивалентна? |