Книга Замри. Роман с театром, страница 321 – Адольф Шапиро

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.in

Онлайн книга «Замри. Роман с театром»

📃 Cтраница 321

Придётся согласиться с изрекающим латинские максимы учителем гимназии Кулыгиным: «Что теряет свою форму, то кончается – и в нашей обыденной жизни то же самое».

В композиции режиссёра сёстры составляли единую группу. Стоя на коленях перед лежащей на кушетке Ириной, кается Маша в запретной любви. Рядом, так же на коленях, Ольга. Маша «говорит тихо, притянув головы Ольги и Ирины к себе». Дальше у Станиславского записано: «Нежная группа трёх сестёр».

Хочется выделить все слова: «нежная» – «группа» – «трёх» – «сестёр». Каждое в отдельности передаёт разные оттенки того, что волновало Станиславского. Хрупкость генеральских дочерей, знающих языки и музицирующих, их беззащитность перед грядущим, желание встретить пугающую неизвестность сообща, несхожесть их характеров при общей группе крови…

От словосочетания «нежная группа» веет чем-то далёким, забытым. Таков эффект от пути длиною в век. В театре ХХ столетия, как и в жизни, «группа» – источник агрессии. Она подавляет всех не желающих подчиниться её правилам. В двадцатые годы сценой овладел «человек-масса», потом – коллектив, спаянный стальной идеологией и железной дисциплиной. Коллектив – у советских драматургов, у Брехта – банда. Группа и свободомыслие, группа и личность стали антагонистическими понятиями.

Но век-волкодав захлебнулся в крови своих жертв. А чудом уцелевшие осознали необходимость вернуть утраченные ценности. Обнаружилась потребность в культе личностей.

Люди Ибсена и Чехова вновь обрели привлекательность. Общность их устремлений оказалась человечнее той, что насаждали новые идеологии.

Известное наблюдение о цикличности истории и пугает, и обнадёживает. Внуки видевших тех «Сестёр» способны оценить финал спектакля. Сцена пуста, лишь в углу, где брёвна и фонарь, свалены сундуки и семейные реликвии. Добро, накопленное поколениями, вышвырнули за ненадобностью. Сиротливость вещей, стянутых верёвками, рифмуется с оголённостью осеннего сада.

Покидают дом Прозоровы, а где-то высоко в небе – косяк журавлей. Журавли улетают вместе, а у каждой из сестёр свой путь. Подобно птицам, они что-то курлычут, подбадривая друг друга. До тех пор, пока звуки марша, под который уходит полк, и весть о гибели барона не оставят их наедине с собой.

Кончилась жизнь в интерьере. С ней исчезает всё, связанное с бытом. Не случайно Чехов переводит действие в новое пространство, освобождённое от бытовых примет. А Станиславский уловил, как переход жизни сестёр в новое качество преображает прозу в поэзию. Оттого так органично звучали финальные монологи, по бытовой логике не сильно оправданные.

Казалось бы, должен кто-то броситься к месту роковой дуэли, должен с кем-то случиться обморок. Плач, капли, причитания… Не будет этого. Не стоит проносить тело убитого, как значилось в ремарке. Невидимая, но безусловная черта мгновенно превратила настоящее в прошлое. Она отделила сестёр от прежних иллюзий с резкостью, на какую способна смерть.

Станиславскому не изменил музыкальный слух. Важен почти стихотворный ритм молитвы сестер. Правде факта он предпочёл правду чувств, возвысившихся над ужасом дней. «Боюсь, что, погнавшись за многими зайцами, упустим самое главное: заключительную бодрящую мысль автора, которая искупит многие тяжёлые моменты пьесы», – писал режиссёр Чехову, испрашивая дозволения закончить действие монологами сестёр.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь