Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Завсегдатаи Королевского театра гулом одобрения наградили эпизод. Я подумал… о Станиславском. Вот к такому соединению достоверности, бытовой правды и поэтической образности он стремился. Это он открыл секрет многоплановости сценического действия, воспринимаемого сразу на нескольких уровнях. И ещё всплыло, что британцы говорят: «Чехов – Шекспир ХХ века». Ныне звучит трюизмом, но когда-то это следовало доказать. Кто-то должен был найти ключ к превращению прозаического сюжета в поэтическое ви’дение, открывающее связь времён. «Кто знает? А быть может, нашу жизнь назовут высокой и вспомнят о ней с уважением…» – вопрос Тузенбаха, оставшийся без ответа. В начале ХХI столетия люди оглядываются на время, когда Станиславский открывал Чехова, а Равель, посетив сталелитейный завод, написал «Болеро». Вкусив всё: прелести индустриализации, подавление цивилизацией культуры, катастрофическое понижение цены жизни, тяжесть краха социальных утопий, – мы в который раз, прощаясь с иллюзиями, возвращаемся к дням, дарившим надежду. Пристально вглядывается в своё начало и модерный театр. Так рассматривают в старости свои детские фото. Есть ли сходство? Горько, когда ничего не осталось, но, если разглядишь общие черты, ничего – жить можно! Как у Чехова. После потерь и разочарований люди видят цветущие деревья, и воскресают прежние чувства. Не начать ли заново? Герои Метерлинка, Ибсена и Чехова искушают надеждой на то, что К. С. называл высшим чувством правды и справедливости и во что верят единицы. «“Группа лиц”, выведенная на сцену “новой драмой”, – точно заметил критик Б. Зингерман, – в сущности говоря, идеальный образ демократии, где один не заглушает другого, а все вместе образуют гармоническое переплетение голосов». Понятно, почему «Три сестры» Станиславского были так любимы интеллигенцией. Сиамские близнецы – общество и театр – обнаружили свою нерасторжимость на неожиданном, прежде невиданном уровне. В пору, предшествующую приходу символистов, одиночество ещё воспринималось как беда. Те, кто уважал себя, не кичились отчуждённостью от прочих, а стыдились её. Подчеркивать её – дурной тон. Цитирование штабс-капитаном Солёным стихов об одиноком парусе в тумане моря – пошлая претензия. Станиславский не случайно радовался, обнаружив, что персонажей пьесы объединяет общее стремление преодолеть затерянность, обречённость. Режиссёр увидел тут нечто замечательное, определяющее характер и героев, и времени. Быстрая смена общественных настроений, обычная для стыка эпох, прослеживается по чеховским работам МХТ. На смену тотальному одиночеству «Чайки» пришла тема сопротивления ему, звучавшая в «Дяде Ване». Скептицизм и безнадёжность уступили место любви к жизни, как верному (может быть, единственному) способу противостоять всем превратностям судьбы. Тема развивается в «Сёстрах». На первый план вышла потребность жить осмысленно, то есть деятельно. Исполнение долга – вот что нужно для самоуважения. Режиссёр затронул нерв эпохи. Герои разобщены, но они – часть целого. Границы обитания очерчены. Усадьба Войницкого, армейское сообщество, дом Прозоровых. «В этой самой Африке сейчас жарища», а «здесь холодно и комары» (позволим такой монтаж известных реплик из разных пьес), но… здесь всё очеловечено. |