Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Наши таможенники, собирая мзду, обирали всех подряд, а впереди – турецкие асы. Те, если что не так и мало, выбрасывали сумки из поезда на землю (свою). Пока я вникал в подробности рискованного бизнеса, делегация на конгресс международного Института театра после злоключений на российско-болгарской границе дремала. Доводы Кирилла Лаврова, его флажок депутата – впустую. Все остались без денег на житьё и отель («не так оформлено»). Мне удалось утаить купюру, и утром, проезжая мимо чужих гор, я, как паша, угощал всех чаем. Его пили из армудов вприкуску с новостями о попутчиках. Внимание к ним слишком далеко завело ночью. Амбал переглянулся с видавшими виды дамами и предложил выйти в тамбур. Неуютно, а что делать? Там спросили: «Сколько надо?» С опозданием (и облегчением) дошло: любопытствующий мэн принят за типа, работающего в связке с таможенниками. Жирные лица тех барыг забылись, навсегда – другие, застывшие в страхе. Учителя, медсёстры, инженеры, не имея коммерческой жилки и опыта, по чьему-то совету решили рискнуть. Наскребли остатки деньжат, ещё хуже – одолжили и, стесняясь самих себя, рванули в благополучную Турцию. Братки безошибочно выискивали потенциальных жертв. Многие из них, не успев доехать до границы, обнаруживали, что остались на бобах. Я чувствовал себя горьковским Лукой, утешая безутешных. «А я остаюся с тобою, родная навеки страна. Не нужен мне берег турецкий…» – из лирически-залихватской старой песни. Четвёртый акт – акт без Луки – самый содержательный. Всё построено на безмолвном диалоге героев с тем, кто «поманил, а дорогу не указал». Сатин не может простить, что не он, а кто-то иной, пусть на время, оказался в центре внимания. И сам не может избавиться от морока, навеянного старцем, его цепкими и прилипчивыми, как водоросли, речами. «Я сегодня – добрый… черт знает почему!..» – лукавит Сатин. У него каждая фраза разъедена иронией. Знает – не в доброте дело. Хитрый старикашка улизнул во время драки, лишив удовольствия его переспорить. С тех пор вожак потерял покой. Обрести его можно, выбросив старика из головы. А тот прочно засел: «Человек рождается для лучшего!» Сатина корёжит от возникшей зависимости. То и дело стопорит, помимо воли цитируя Луку. «Молчать о старике», – приказывает шулер. Ему бы монополизировать право на толкование того, кто невесть откуда пришёл и так же загадочно исчез. «Старик – не шарлатан! Я – понимаю старика!» – И тут же передёргивает его слова. Но желание Сатина возвратить пошатнувшееся лидерство – сюжетная сторона. Есть потаённая, прорвавшаяся в признании влияния на него старца. Тот подействовал на него как кислота на ржавую монету. Не будь Луки, не дошёл бы он до абсурдно звучащего в ночлежке: человек – это звучит гордо! Себя успокаивает или – подобно Луке – человеков? Социальных романтиков и утопистов соблазняла мысль об изменении природы человека и сотворении нового, невиданного. Сегодня звучит пародийно и комедийно. Полбутылки, и человек – «это не ты, не я, не они… нет! – это ты, я, они, старик, Наполеон, Магомет… в одном!». Что в Луке выведен Толстой. Значит, вырвавшаяся фраза о кислотном воздействии старика полна особого значения. Не давали пролетарскому писателю покоя толстовские проповеди. Не потому ли, что испытывал перед графом священный ужас? |