Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Сколько бы создатели спектакля ни возвращались к нему, как бы по-разному ни описывали его появление, остаётся впечатление: что-то не договорено, не высказано. Загадочно. Таинство рождения спектакля подчёркивает тайну, заключённую в нём самом.
Станиславский не хотел браться за пьесу малосимпатичного ему автора. Не потому, что тот дурно отзывался о «слишком богатых» и не верил в театр, создаваемый на деньги купцов. Его не интересовали Шпажинский, Чехов, Невежин… Он относился к ним как читатели к Тригорину: до Толстого далеко. Чехов высмеял в «Осколках» городского голову Алексеева. Не отличавшийся образованностью, тот путал эссенцию с эссентуками, гигиену с гиеной, просил думцев – «без всяких конституциев, господа», но был неординарен и даровит. Третьяковская галерея, водопровод, решётка Александровского сада, асфальтовые тротуары, здание Думы, бульварные скамейки, фонари, скверы на месте продажи сена – всё это Алексеев… которому Станиславский доводился кузеном. Ничто не говорило о возможной стыковке художников, вращавшихся на разных орбитах. Но за дело взялся Немирович-Данченко: умерил иронию Чехова к родственнику осмеянного им градоначальника, а Станиславского настоятельно просил вникнуть в пьесу. Режиссёра озадачил, драматургу сообщил: провёл с Алексеевым двое суток над «Чайкой», и можно надеяться, тот уловил настроение. Уламывая автора рискнуть, он предвидел: К. С. может привнести в пьесу нечто такое, что не доступно никому другому. «…В Вас я вижу качества художника par excellence, которых у меня нет. Я довольно дальновидно смотрю в содержание и его значение для современного зрителя, а в форме склонен к шаблону, хотя и чутко ценю оригинальность. Здесь у меня нет ни Вашей фантазии, ни Вашего мастерства», – писал он Станиславскому, по всей видимости не кокетничая. Он знал козыри партнёра. Игра стоила свеч. Без Немировича-Данченко не быть бы «Чайке». Это точно. Но не обошлось и без сказочного вдруг, чудом меняющего ход событий, в нужный миг придя на помощь герою. Станиславский пьесу не понимал, то есть не знал, как ставить. Режиссёрское непонимание – растерянность перед воплощением. Пока не подобраны ключи к содержанию, режиссёр кружит вокруг да около пьесы. Под Харьковом, где у Алексеевых шелкопрядильная фабрика, в башне братнего дома, посреди казавшейся ему однообразной малороссийской степи, Станиславский ощутил поэтический нерв «Чайки». В чеховской словесной вязи, в нудных разговорах о необязательном – климате, болезнях, клёве рыбы – он обнаружил что-то личное, хранившееся в запасниках души. Не заглянув туда, Станиславскому редко удавалось найти ключ к спектаклю. Память о юности разбередила режиссёрское воображение. Семейные чаепития, праздники на воде, дачный театр, романы, крокет, споры о литературе… Пора поисков своего предназначения – как сказал Дорн о пьесе Треплева, «в этом что-то есть». Константин Сергеевич оценил то, что по молодости не замечал беспечный балетоман Кокося Алексеев: прелесть жизни в усадьбе и пошлость буден, не преображённых поисками красоты и веры. Пришла долгожданная лёгкость. Месяц – и в Москву отослан пакет с признанием: «…Не пойму, хороша или никуда не годна планировка “Чайки”. Я понимаю только, что пьеса талантлива, интересна, но с какого конца к ней подходить – не знаю. Подошёл наобум, поэтому делайте с планировкой что хотите». |