Онлайн книга «Античная наука в социальном и культурном измерении»
|
Стремление историка не быть иллюстратором чужих теорий легко может из достоинства превратиться в недостаток. Преимущественно интерналистская история античной науки оставляет без внимания ее социальные основания, и, если у востоковедов уже есть социальная история месопотамской математики Элеанор Робсон[174], у нас такой истории пока нет. Игнорирование античного материала социологами науки и научного знания не означает, что мы должны игнорировать социологию. Без нее невозможно ответить на многие фундаментальные вопросы, например: как вообще возникла греческая наука, чем объясняется ее устойчивый прогресс в течение многих веков, как общество поддерживало ее все это время, что вызвало ее упадок в I в. до н. э., а затем и угасание в рамках Римской империи? Большинство прежних ответов на эти вопросы выглядит неубедительно, новые же попытки ответить на них осложняются тем, что сами вопросы о возникновении, прогрессе и упадке науки выходят из моды и даже переходят в разряд неприличных. В середине XX в. отсутствие идеи прогресса считалось недостатком античной культуры. В конце века отказ от интерпретации истории в понятиях прогресса становится, похоже, интеллектуальным достоинством ее исследователя. Потеря веры в прогресс и переоценка ценностей, понятные на фоне страшных войн и репрессивных режимов XX в., выступавших под девизом прогресса, вызвали «растущее разочарование в так называемом „великом нарративе“ прогресса» – истории развития западной цивилизации через древнюю Грецию и Рим, христианство, Возрождение, научную революцию, Просвещение, промышленную революцию и т. д.[175] Но способно ли это разочарование создать устойчивые формы историописания, которые придут на смену устаревшим и отжившим? У тех, кто разочарован в прогрессе, почти всегда есть слепая зона: это те 20–30 лет, отделяющие их поколение от предыдущего, за которые происходит крайне важная замена замшелых убеждений новыми, что позволяет считать этот отрезок времени лучше, то есть прогрессивнее, даже если это слово вслух не произносится. Между тем даже если новая микроистория и case studies совершеннее старой макроистории c ее «великим нарративом», они все равно не могут ее заменить. Не случайно за неимением лучшей мы все еще пользуемся написанной 100 лет назад «Историей греческой математики» Хита[176]. Представление о научном прогрессе в прошлом и настоящем более очевидно, чем о социальном прогрессе в будущем, и потому в античности первое появилось уже у Аристотеля, а второе не появилось вообще. В Новое время понятие прогресса в науке, основанное на хорошо известных фактах, стало расхожим к концу XVII в., задолго до появления прогресса как социальной идеологии. Должны ли мы отказаться от того факта, что наука в прошлом развивалась кумулятивно, потому что ее прогресс в настоящем и будущем внушает опасения? Тот, кто никогда не был особенно очарован идеологией прогресса, не может в ней разочароваться. Секретарь Конта Эмиль Литтре, веривший в прогресс, издал многотомный Гиппократовский корпус с французским переводом, незаменимый до сих пор, и создал «Dictionnaire de la langue française». Его младший современник Буркхардт, который не верил в социальный прогресс и справедливо опасался массовых движений, стал основателем истории культуры и написал такие шедевры, как «Культура Италии в эпоху Возрождения» и «История греческой культуры». Каждого из них ценят за их дела, а не за их убеждения. |