Онлайн книга «Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца»
|
4 июня Что касается до моего фортепиано, то случилось важное событие: я перешёл от Винклера к Есиповой. Когда осенью я приехал в Петербург, я был твёрдо уверен, что буду продолжать у Винклера и кончу у него Консерваторию. Но тут все, решительно все, стали мне задавать вопросы: вы переходите к Есиповой? Почему вы у Винклера? Переходите. Он вам ничего больше не даст! Он из вас не сделает виртуоза и т. д. Я защищал Винклера, но на его уроках начал мало-помалу разубеждаться в нём. Прежде, на младшем курсе, я чувствовал неизмеримую разницу между ним и мною; теперь я не чувствовал разницы, ничего нового от него не слыхал и видел, что он постоянно повторяется и ничего интересного не даёт. Я стал иногда оспаривать его, защищать свои мнения, часто достигал своего, иногда сам показывал ему оттенки – одним словом, наши отношения мало походили на отношения профессора и ученика. Класс только удивлялся, как это мне удаётся таким образом ладить с Винклером. К декабрю я окончательно решил покинуть Винклера, правда, после долгих и временами неприятных колебаний. Однако сделать это решил весной и, когда весна наступила, поручил Захарову начать с Есиповой переговоры. Меня много пугали, что она меня не возьмёт, попасть к ней трудно, она очень капризна и т. д. Хорошо, если согласится послушать, а если и выслушает и ей понравится, то не сразу скажет, что берёт, а скажет, что «подумаю», отложит до осени, и если будет осенью место, то только тогда возьмёт. Я очень боялся остаться между двух стульев: уйти от Винклера и не попасть к Есиповой. Для демонстрации приготовил я «Токкату» Шумана, которую с успехом сыграл без неё на ученическом вечере. Захаров долго не решался с ней поговорить, но наконец в один прекрасный апрельский день заговорил, что, мол, вот, мой товарищ Прокофьев, ученик Винклера, уж давно мечтает попасть к вам в класс и очень просит его послушать. Есипова ответила: — Я его знаю, я его слыхала на вечере и на экзамене, и возьму его. Но так как я знаю, что Винклер им гордится, то я только тогда возьму его, когда Винклер сам меня попросит. Ответ был на редкость благоприятен, но только последний пункт – явно неприемлем. Захаров был командирован второй раз. — Едва ли, – сказал он ей, – чтобы Винклер согласился просить вас о Прокофьеве… — Ну так как же быть? Я с Винклером ссориться не хочу. Знаете, посоветуйте ему обратиться к Глазунову, Глазунов умеет это устраивать. Я немедленно достал Глазунова. На мои первые слова мягкая булка выпятила свои две изюмины и недовольно промурчала в смысле, что, мол, Есипова никого себе в класс больше не берёт и т. д. Когда я успокоил его, сказав, что взять-то меня она уж обещала, Глазунов сразу стал другим, сделался очень любезным, сказал, что, конечно, Винклер прекрасный музыкант, но Есипова пианист, а Винклер не пианист; и мне, как собирающемуся быть настоящим пианистом, конечно, следует учиться у пианиста и т. д. Дальше он сказал, что надо надеяться на благоразумие Винклера, Винклер – джентльмен, и надо думать, что отпустит меня без скандала. Обещал поговорить с Есиповой и с Винклером – и мы распростились. На другой день Глазунов сказал мне, что с Есиповой он уже поговорил и что она меня берёт; теперь остаётся самое неприятное: поговорить с Винклером. |