Онлайн книга «Следующая станция – Малаховка»
|
Затем подтягивались и все остальные гости. Соседка справа Анна Дмитриевна гордо несла на вытянутых руках печеного агнца, и все, словно видели его впервые, шумно изумлялись, как здорово у нее получается, хотя не раз брали у нее эту форму и делали точно таких же ягнят. Только моя бабушка бастовала, говоря: «Шо я буду печь эту Анькину овцу, когда ее может и Анька, и любой, а я лучше сделаю штрудл и наполеон, каких не умеет никто!» Гордая была. Ни с кем не хотела делить славы! Дядя Афоня, живший на углу, приносил целую вязку тарани, которую мы обгладывали до лета и следующих уловов. И до сих пор во рту у меня вкус супа из воблы, что варила бабушка, который – клянусь! – вкуснее любого буйабеса и том-яма, вместе взятых! Надо сказать, что если кто-то что-то приносил, то только по велению сердца, никого податью не обкладывали, и мои готовили пир без учета этих дополнительных вливаний, но все равно было приятно и интересно, кто чем хочет поделиться. Вообще, на всеобщий сбор на Старый Новый год объявлялось абсолютное перемирие, соединялись несоединимые, и как-то двое суток вместе гуляли у нас заведующий строительным рынком Кацель и следователь областной прокуратуры Демочкин, который вел его уголовное дело, а учился когда-то с моим папой. Главное, за чем следили хозяева, чтобы не сажать рядом кровных врагов – все-таки у всех в руках колюще-режущие предметы! Поэтому старательно разводились в разные концы ювелир Элькин и Цикерзон, по будням строчившие друг на друга доносы, два главных конкурента, протезист Хайкин и протезист Борейшиц, чьими унитазно-белыми зубами рубала новогодний ужин вся Малаховка. Нельзя было сажать рядом полковника Павла Герасимовича и подполковника Семена Андреича из-за разных оценок сражений Великой Отечественной. Они так сцеплялись на эту тему, что готовы были наше застолье превратить в Сталинградский котел. В остальном же все вели себя мирно, дружелюбно, а после первой и второй голосили без разбора русские, еврейские и украинские песни, плясали, обнимались, бегали на крыльцо вроде покурить, хотя часто потом снег вокруг становился исписан желтыми таинственными письменами. Наверное, уролог Ган мог бы их прочесть, но не задавался такой целью. Часа через три кого-то срубал сон, кто-то, крутя пуговицу соседу, доказывал только самому себе понятные утверждения. Аркаша на бис уже раза три пропел «Эпиталаму» и «Вернись в Сорренто». Старухи, перед тем как уйти спать, требовали мамину коронку «Мама, нет слов ярче, добрей…» и шумно шмыгали носами, роняя крупные слезы. Их сменяли погрустневшие мужики, беззвучно повторявшие слова «Темной ночи», «Землянки» или «С берез, неслышен, невесом…» И те, кто едва уцелел в той войне, и те, кто не нюхал ее, и местные антисемиты, и те, чью родню выкосили их единомышленники, в этот момент чувствовали себя единым отрядом и, распрямив спину, шептали слова тех песен. Потом был чай. Необыкновенные пироги и торты, сотворенные бабушкой и теткой, принесенный в жертву агнец Анны Дмитриевны, варенье «царская вишня», на которое была способна только по-учительски методичная Фира Оппельбаум, какие-то умопомрачительные миндальные пирожные, которые пекла полковничиха Оля, невиданные конфеты – их всегда приносил директор комиссионки Брофман – и сказочная пахлава из волшебных рук тети Лили Симонян. И становилось уже больше свободного места, кто-то уходил, а кто-то спал, приткнувшись в соседней комнате или на террасе, а оставшиеся плотнее окружали маму и пели самое любимое, отчего у всех, даже у сонных, блестели ярче глаза и мягчели лица: «Я иду не по нашей земле…», «Здесь, под небом чужим…», «Есть город, который я вижу во сне…» Словно многие знали уже тогда, что половина из них не один Старый Новый год позже встретит совсем в других пределах и в другой компании. |