Книга Введение в социологию музыки, страница 87 – Теодор В. Адорно

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.in

Онлайн книга «Введение в социологию музыки»

📃 Cтраница 87

Народная музыка уже давно не является просто тем, что она есть, но рефлексирует о самой себе и тем самым отрицает ту непосредственность, которой гордится, подобно бесчисленным текстам народных песен, которые в итоге оказываются ловко сочиненными кем-то. Они бесповоротно стали ложным сознанием.

Но стала им и современная высокая музыка, написанная в национальном стиле. Она грешит против самой себя, как и против природы, имя которой она наносит на свой флаг, восстанавливая национальное, манипулируя тем, что стремится быть спонтанным. В этом плане мощные фольклорные тенденции в XX веке, нашедшие свое воплощение у таких значительных композиторов, как Барток и Яначек[297], нельзя просто списать на продолжение развития национальных школ позднего романтизма. Несмотря на это их происхождение, они прямо выступили против такой манипуляции, как протестуют против колониализма порабощенные народы. Насколько ранний Барток подобен своему земляку Листу, настолько же его музыка всё же противостоит адаптированной для крупных городов салонной цыганщине. Его собственные фольклористические исследования были полемически настроены против сфабрикованной в городах цыганской музыки, продукта распада национальной романтической школы. Национальный момент вновь на время стал музыкальной производительной силой. Возврат к фактически уже непонятным идиомам, которые не встраивались в овеществленную западную музыкальную систему, шел параллельно с бунтом новой авангардной музыки против тональности и подчиненной ей отвердевшей метрики. У Бартока в действительности в годы Первой мировой войны и в начале 1920-х годов были и свои радикальные периоды творчества. В том же духе «Синий всадник» содержал примеры баварского народного искусства; не говоря уже о связях между Пикассо и негритянской пластикой, интерпретированной Карлом Эйнштейном[298]. Но этим дело не кончилось. Проявились реакционные предпосылки фольклоризма, прежде всего его враждебность по отношению к дифференцированности и субъективной автономии. То, что в XIX веке было маскарадом, идеологической драпировкой, в фольклоризме разрастается до кровавой фашистской серьезности такого понимания музыки, которое растаптывает универсальность и возводит в закон собственную ограниченность, диктат, – так и никак иначе бытия. Однако чисто музыкальный регресс и национализм уже идут рука об руку в типичных сочинениях национальных школ позднего романтизма, например у Чайковского или Дворжака[299]. У них национальный момент репрезентирует темы, действительно заимствованные из народной музыки или кажущиеся таковыми. На них, по принципу определяющей идеологии, делается сильный акцент; то, что не является темой в смысле отдельной характерной национальной мелодии, сводится к простому переходу или, в худших образцах жанра, становится шумным и напыщенным заполнением времени. Но тем самым отменяется идея симфонического – единства, рождающегося из многообразия. Как сознанию такого симфонизма человечество предстает распавшимся на потенциально враждебное множество наций, так и симфонические произведения распадаются на отдельные темы и их громоздкие комбинации; материал организуется по схеме, а не посредством внутреннего развития. Формы сближаются с попурри. Национально окрашенные темы унаследовали шлягеры, законным последователем Рахманинова был Гершвин.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь