Онлайн книга «Введение в социологию музыки»
|
Тем не менее способ производства легкой музыки как массового продукта нельзя представлять себе слишком буквально в виде индустриального массового производства. Крайне рационализированными являются формы ее распространения и та реклама, которая явно продвигает интересы конкретной индустрии, особенно в американской системе радиовещания. Но всё это, по сути, относится к сфере товарного обращения, а не производства. Несмотря на такие черты, как разложение композиции на мельчайшие составляющие, безупречно вписывающиеся в схему, или разделение производителей на тех, кто предлагает сырую идею, и тех, кто формулирует шлягер, текстовиков и аранжировщиков, напоминая промышленное разделение труда, весь этот процесс остается, так сказать, кустарным; до полной рационализации, которую достаточно легко себе представить и с идеей которой играл уже Моцарт, до того, чтобы музыкальные вычислительные машины сочиняли шлягеры, пока еще не дошло. Технологическое отставание компенсируется экономически. Рассогласованность, сочетание рафинированности с неуклюжим, неумелым и полудилетантским производством объясняется тем, что легкая музыка, в которой нет ничего, кроме ее социально-психологического эффекта, ради этого эффекта должна удовлетворять противоречащим друг другу требованиям. С одной стороны, если шлягер хочет продаваться и вообще пробиться к слушателю, он должен привлечь его внимание и отличаться от других шлягеров. С другой стороны, легкая музыка не должна выходить за рамки привычного, чтобы не оттолкнуть слушателя: она должна оставаться незаметной и не преступать границ музыкального языка, представляющегося естественным среднему слушателю, на которого ориентируется производство, поэтому она использует тональность романтической эпохи, разве что обогащая ее импрессионистскими и более поздними нюансами. Трудность, с которой сталкивается создатель легкой музыки, заключается в том, чтобы разрешить это противоречие, написав нечто запоминающееся и вместе с тем обычное и банальное. В этом ему помогает старомодный индивидуалистический момент, который, намеренно или непреднамеренно, бережно сохраняется в самом способе производства. Он равно удовлетворяет потребности в том, чтобы музыка сразу привлекала внимание, как и в том, чтобы скрыть от слушателя, который всегда должен чувствовать себя обслуживаемым так, будто массовая продукция адресована ему лично, засилие стандартизации, конфекцию формы и чувства. Средством для этого, одной из составляющих легкой музыки, является псевдоиндивидуализация. Легкая музыка сообщает продукту масскульта ореол спонтанного, того, что свободно выбирается на рынке на свой вкус, хотя сама она и подчиняется стандартизации. Она вводит в заблуждение, предлагая уже разжеванное. Крайним случаем псевдоиндивидуализации является импровизация в коммерческом джазе, за счет которой существует джазовая журналистика. Импровизация намеренно выставляет напоказ виртуозность конкретных моментов, тогда как метрические и гармонические схемы удерживают ее в столь узких границах, что и саму ее можно было бы свести к минимальному набору исходных форм. В действительности же бо́льшая часть того, что за пределами весьма узкого круга джазовых экспертов преподносится в качестве импровизации, всегда отрепетировано заранее. Псевдоиндивидуализация затрагивает не только эту, но всю область легкой музыки. Тем более что сфера гармонического и колористического воздействия, выстраиваемая легкой музыкой, – уже венская оперетта перед Первой мировой войной питала навязчивую слабость к арфе – берет себе за правило производить впечатление непосредственного и специфичного, за которыми не стоит ничего, кроме навыка гармонизации и аранжировки. Этот навык не стоит недооценивать. Вообще в отношении шлягеров следует остерегаться апологии культуры, которая вряд ли лучше апологии варварства. Как стандартные формы легкой музыки восходят к традиционным танцам, так и последние во многом были стандартизированы задолго до того, как коммерческая музыка стала примазываться к идеалу массового производства; менуэты второстепенных композиторов XVII века были с той же фатальностью похожи друг на друга, что и шлягеры. Поэтому, перефразируя славную острόту Вилли Хааса[57], высказанную поколение назад о литературе, можно сказать, что и сегодня наряду с плохой хорошей музыкой есть и хорошая плохая. Под напором рынка легкая музыка поглощает много настоящих талантов, но и там они не окончательно зарыты в землю. Даже в ее насквозь коммерциализированной поздней фазе, главным образом в Америке, по-прежнему встречаются оригинальные идеи, красиво закрученные мелодические линии, выразительные ритмические и гармонические обороты. Но эти сферы можно отделить друг от друга, лишь приняв во внимание крайности, а не переходные случаи, при этом в остальном даже самые талантливые эскапады в легкой музыке уродуются с оглядкой на тех, кто радеет о продаваемости сочиненной вещи. Тупость остроумно обдумывается и раскручивается высококвалифицированными музыкантами. В области легкой музыки в целом, но прежде всего в Америке – среди аранжировщиков, экспертов по грампластинкам, band leaders[58] и в других социальных группах, – их встречается гораздо больше, чем это позволяет признать чувство превосходства, присущее серьезной музыке. Они преподносят безграмотность, от которой нельзя отказаться как от базиса, так, чтобы она звучала одновременно и как dernier cri[59], и как можно более изысканно, но главным образом еще и в согласии с идеалом, которому не так-то легко соответствовать. Для этого надо быть профессионалом. Порой – как в случае популярного в 1920-е годы вокального ансамбля The Revelers[60] – возникает резкое несоответствие между слабой композицией и исполнением, которое ни в чем не уступает лучшим исполнительским образцам камерной музыки. Главенство средств над целями, господствующее в культурной индустрии в целом, проявляется в легкой музыке в обилии профессионалов высокого уровня, исполняющих недостойную их продукцию. То, что так много людей, которые во всём этом разбираются лучше, позволяют так обращаться с собой, конечно, имеет экономические причины. Тем не менее их нечистая совесть создает климат, в котором расцветает ядовитая злоба. |