Онлайн книга «Введение в социологию музыки»
|
Для отдельных случаев существуют модели, которые следует воспроизводить на материале и последовательно применять к нему. Можно было бы вспомнить, например, о попытках Олпорта и Кэнтрила[362] исследовать манипулятивно-авторитарные и непосредственные факторы в восприятии как серьезной, так и легкой музыки. Следовало бы также провести подробный анализ технических средств, с помощью которых массмедиа создают шлягеры, и выяснить, в каких рамках действуют подобные манипуляции, какие минимальные требования должны быть выполнены, чтобы можно было действительно манипулировать успехом, – такой анализ в свое время проводил Малкольм Макдугал, но стоило бы сделать его менее индивидуализированным. Исследование build-up'а было бы еще более показательным, поскольку приемы, обеспечивающие славу как исполнителю шлягеров, так и политику, вероятно, мало отличаются друг от друга. Эмпирические социологи музыки, такие как Альфонс Зильберман, считают отправной точкой всей социологии музыки музыкальное переживание. Это понятие стоило бы не догматически усвоить, а проверить в скрупулезных исследованиях отдельных кейсов, на различных типах: насколько музыкальное переживание действительно испытывается, насколько оно является ритуалом, как оно, являющееся будто бы чем-то первозданным, общественно опосредовано. Скорее всего, эта первичность обернется полной производностью. В таком случае предполагаемое музыкальное переживание нельзя будет больше использовать как основную категорию социологии музыки. Тогда решающим отправным пунктом могут стать, с одной стороны, господствующие нынче культурно-антропологические структуры, с другой – формы организации и действующие механизмы влияния музыкальной жизни, в которых замаскированы формы общества в целом. Соответствующие социально-психологические подходы отчасти содержатся в положениях, которые автор развил в ряде своих работ о джазе. Следовало бы выяснить эмпирически, насколько джаз действительно играет в быту масс ту роль, которую предполагает его собственная структура, – это соответствие так же мало самоочевидно, как и соответствие между произведением и восприятием как таковым. Толкования этой музыки стоило бы верифицировать или опровергнуть на гораздо более широком материале, чем это было возможно при ее исполнении, например, с учетом других разделов культурной индустрии, в которых независимо от джаза проявляются аналогичные структуры, как это, например, показывает Герта Герцог в своей формуле «Getting into trouble and out again»[363] применительно к так называемым мыльным операм – через сравнение с гротескными фильмами, отсылая ко всеохватным схемам управления массовой культурой. Наконец, можно было бы соотнести в рамках клинических исследований весьма распространенное неприятие серьезной музыки и социально-психологическое значение непереносимости музыки вообще с проблемами характерологии и критики идеологии; точно так же как по болезни можно было многое узнать о здоровом организме, феномен враждебности и невосприимчивости к музыке, будучи общественным, мог бы пролить свет на общественную функцию, а также «дисфункциональность» музыки сегодня. Такого рода инициативы позволяют предварительно наметить связи между областями социологии музыки, равно как и возможности научного изучения того, что было выявлено в ходе размышлений и обретения опыта. Правда, описать всё это исключительно по принятым в науке правилам игры нельзя – как и сформулировать критическую теорию общества в категориях теории традиционной. |