Онлайн книга «Последний шанс империи»
|
Швейная мастерская Голицыну не понравилась. Комиссация Солоневича – тем более. Зато в ходе беседы выяснилось, что Иван занимает весьма активную жизненную позицию. Так, например, летом семнадцатого он состоял в студенческой милиции, организованной на общественных началах студентами-спортсменами, и даже был начальником василеостровского отделения. А во время Корниловского мятежа, произошедшего тем же летом, он обратился к атаману Дутову – его казачьи войска должны были поддержать выступление Корнилова в самом Петрограде – с предложением помощи от студентов. Увы, но в просьбе выдать им оружие Дутов отказал. — А ведь нас было около семисот человек, – сокрушался Солоневич, – и каждый второй – спортсмен. Мы бы всю эту сволочь в два счёта усмирили. Да, студенчество реакционностью никогда не блистало, но летом семнадцатого оно во многом успело разобраться и буквально вопило об оружии против Совдепа. Считаю, величайшая ошибка наших вождей заключалась в том, что они о настроениях среди молодежи понятия не имели, потому и не дали нам винтовок. А если бы мы их получили, будьте уверены: петербургскую солдатчину и гоцлибердановскую совдеповщину раскатали бы так, что от них пух и перья летели бы. — Простите, гоцлиб… – это что? – уточнил Виталий. — Да это я так их лидеров именую, – смущённо пояснил Иван. – Слепил вместе Гоца, Либера и Дана, вот и получилась эдакая неудобоваримая дрянь. — А почему вы уверены, что вам удалось бы их раскатать? – усомнился Голицын. – Насколько я знаю, помимо студенчества, в Петрограде находилось изрядное количество воинских частей, включая гвардейские… — Не стоит упоминать слово «гвардия» рядом с этими отбросами, – поправил Иван и напомнил: – Я ведь и сам числился, пускай в запасном батальоне, но в лейб-гвардейском полку. Поверьте, это была не гвардия и не армия, а сборище биологических подонков чухонского Петрограда и его чухонских окрестностей. И прочие части в Петрограде были точь-в-точь как мой бывший полк. До сих пор не понимаю, как могло правительство проворонить эдакие толпы? Он печально вздохнул, досадливо махнул рукой и умолк, задумчиво катая по столу шарик из хлебного мякиша. Виталий продолжал внимательно смотреть на него. Уловив на себе взгляд Голицына, Солоневич грустно улыбнулся: — Прошу прощения, но к сказанному мне более добавить нечего. Я и так диву даюсь, – он сконфуженно потупился, пробормотав: – Вообще-то я считаю себя косноязычным, а в беседе с вами эва как разошёлся. — Косноязычным? – изумился Голицын. – Не сказал бы! — Тем не менее. Из-за этого меня в своё время и в школу прапорщиков не взяли, хотя я и просился. — Вот как? – удивился Голицын. — Да я и раньше просился. Ей-богу, господин штабс-капитан! – оживился Солоневич. – Знаете, осенью четырнадцатого всё студенчество попёрло в офицерские школы – добровольцами. Правда, правительство стремилось нас на фронт не пускать. Предполагалось-то, что война продлится месяцев шесть, вот оно и дорожило культурной силой. Народных учителей от воинской повинности вовсе освободили, да и нас, студентов, старались отсекать по состоянию здоровья. Меня не приняли по близорукости, – он грустно усмехнулся. – Вот уж не думаю, чтобы когда бы то ни было и где бы то ни было существовало правительство, державшее свою интеллигенцию в такой золотой ватке, – и он со вздохом добавил: – И навряд ли хоть где-то отыщется интеллигенция, в ответ так старательно гадящая в эту ватку. |