Онлайн книга «Преддверие II»
|
«Тогда оживи Конрада, – сказала я, – умоляю тебя, ничего мне больше не надо, ничего никогда не попрошу, оживи моего Конрада!» Мим ответил, как всегда, не голосом, а мыслью, но и в мыслях его была усмешка: «Конрад жив». Я ломилась в открытую дверь! Конрад жив, Филиппа не вернёшь… Больше мне ничего от жизни не хотелось. А теперь я поняла, чего хочу, я поняла, но было уже поздно. Когда Мим появится через несколько лет, всё пройдёт, как наваждение. А появись он сейчас, я сказала бы ему, я умоляла бы его: «Проведи меня в белый город!» Впрочем, он бы всё равно не согласился. * * * Мне было душно, и я раскрыла настежь все окна, мне было тесно, и я развязала все пояса, завязки и шнурки, мне было неуютно, и я стала переставлять стулья и перекладывать вещи, мне было тоскливо, но тут я ничего с собой поделать не могла. Что-то нарушилось в монотонном течении моей жизни, что-то случилось с её ясным смыслом. «Тётка Веста – до сих пор невеста…» – так и вертелось у меня в голове и отзывалось в сердце, в давно уже молчавшем моём, окаменевшем сердце. Я как была, так и осталась вечной невестой Людвига-Леопольда. Этот наглец Веторио был, по сути, прав, до того прав, что у меня до сих пор дрожали руки. Но никто его, вообще-то, не просил заявлять об этом во всеуслышание! Ко мне привыкли в этом замке, и никому уже было не интересно, кто я такая, сколько мне лет, зачем я тут живу и почему не умерла до сих пор. Тётка Веста, и всё. Я подошла к зеркалу и впервые за много десятилетий посмотрела на себя иначе. Меня не волновало, гладко ли причёсаны мои седые волосы и расправлен ли воротник на платье. Я хотела выяснить, неужели я действительно похожа на такую безнадёжную старуху, которой открыто заявляют, что у неё всё позади, и насмехаются над несчастной, словно ей уже и обижаться не положено. Я была растрёпана, утомлена и почти раздета. Я выглядела ужасно, как старая ведьма: морщины, набрякшие веки, мешки под глазами, тонкая сухая кожа на руках, тусклые голубые глаза и нездоровая худоба. Волосы у меня всегда были густые и тёмные, они отчаянно сопротивлялись седине, но после гибели Филиппа голова моя совсем побелела. Мне осталось только признать, что Корнелия права: всё для меня уже в прошлом; заварить ей траву, разобрать постель, взбить подушки, уснуть спокойно и не видеть больше во сне никаких белых городов, залитых солнцем, и в мыслях не иметь, чтобы заставить раскаяться этого наглого рифмоплёта, который ужалил меня, как оса. За моей спиной послышался шорох. Я вздрогнула и, хотя это оказалась Сонита, рассердилась. Неприятно, когда тебя застают у зеркала. — Я же просила тебя так поздно без стука не входить! — Ладно, – моя бестолковая служанка пожала пухлыми плечами, – не буду. Она поставила на стол поднос с чаем и ватрушками и уселась, явно намереваясь посплетничать. — Ты тут ходишь по лесу целый день и не знаешь ничего! Я накинула халат и тоже присела к столу. — А что? Случилось что-нибудь? — Пиньо заговорил! У меня всё похолодело внутри от такого сообщения. Мальчик Пиньо, сын конюха, молчал целый год. В тот день, когда разбился Филипп, его нашли недалеко от утёса, избитого, оцарапанного и с обезумевшими глазами. Сначала все пытались от него что-то узнать, но потом потеряли надежду. И вот он заговорил. Сам. Я поняла, что моё дурное предчувствие начинает сбываться. |