Онлайн книга «Наша родина как она есть»
|
— Итак, – с довольной улыбкой начал паша, – говоришь, друг его удачно женился. И был, значит, так счастлив в семейной жизни, что герой наш, будучи человеком разумным, стал пореже захаживать к нему в дом, не желая мешать счастью молодых. Всегда-то у вас, европейцев, бабы мешают мужской дружбе. Вот потому, – и он назидательно погрозил пальцем оторопевшему писаке, – женщин надо держать взаперти, не говоря уж о том, чтобы кому-то показывать. Ладно, рассказывай дальше. Наблюдательный читатель наверняка понял, что изложение сей новеллы продвигалось с большим постепенством. К тому же с течением времени состояние паши улучшалось, и он стал засыпать уже на второй-третьей минуте рассказа. Но нити повествования не терял, более того – стал подсказывать сочинителю сюжетные ходы и повороты и вообще проявлял к нему всяческое благоволение и расположение. Естественно – ведь уже с первой ночи безумные видения поменяли свой характер, и это уже перед ним, Гасан-Ахметом, все окрестные паши (а не один только незадачливый Юсуф) и даже заморские христианские владыки открывали лица и тела своих жен и возлюбленных, чем он имел возможность неоднократно воспользоваться. Поэтому сны горичанского воина стали приятны и успокоительны. Тем более что вдвойне облегчающим оказывалось и пробуждение, когда выяснялось, что никаких законов дружбы или гостеприимства нарушено не было. Пусть даже происходящее в корсарских грезах казалось совершенно реальным, но по-настоящему реальным было навеянное ими хорошее настроение наместника, а за содеянное во сне никто отвечать не может и никаких угрызений совести испытывать не должен. При этом воспоминания о приключениях, испытанных во время ночных разлук души и тела, оставались при трехбунчужном сновидце и были явственней явного. Иногда он прямо-таки спал с открытыми глазами и потому часто беспричинно улыбался во время исполнения самых важных дел, включая заседания военно-морского совета. Однажды задумавшемуся наместнику даже пригрезилось нечто приятное во время разбора темного и жестокого уголовного дела, и он чуть было не помиловал пойманного с поличным маньяка-расчленителя, который маскировался под отшельника-марабута, – но вовремя очнулся, когда задрожавший от ужаса перед неминуемым султанским гневом писарь уронил чернильницу. В довершение всего этого, как сказали бы в нашу эпоху, позитива, у паши заметно улучшился аппетит, хотя, как ни странно, он немного охладел к собственному гарему и захаживал туда реже, чем раньше. Однако в какой-то момент повесть о недалеком болване-итальянце, по собственной инициативе лишившемся любви, чести и жизни, подошла к концу. Предчувствуя это, рассказчик-идальго несколько недель ходил мрачнее мрачного, ибо больше ничего ему в голову прийти не могло. Паша это, конечно, приметил, но отменного расположения духа отнюдь не утратил. И несколько дней спустя после окончания рассказа снова вызвал уже вполне отчаявшегося испанца. — Ну что, кабальеро, – весело встретил пленника корсар. – Чем теперь будешь меня потешать? Придумал что-нибудь? Запинаясь и поминутно кашляя, тот начал нести ахинею про какие-то истории с моралью, из которых каждый мог бы почерпнуть… — Да не тужься ты! – добродушно прервал его владетельный горичанин. – Брось рассказы эти. И не думай – ничего не получится. Какая такая мораль? Ты б еще попробовал написать душещипательную историю из алжирской жизни: про тюрьмы там всякие, мучения, бегства… Ну и что? Распишешь ты их в сто красок – думаешь, кому-то это интересно? Про чужие мучения никто читать не будет – запомни. Людям от своей жизни тошно – они хотят, чтобы хоть в книгах все было красиво, успокоительно, или, по словам Абу Али ИбнСины, терапевтично. Вот как у меня: не мог заснуть, хоть тресни, а стал ты мне рассказывать историю про этого дурака – сразу на поправку пошел. Ну, ладно – это я так, к слову. |