Онлайн книга «Мой светлый ангел»
|
Платить нам, разумеется, было нечем. С нас не потребовали денег раньше только из-за отца, вернее, из-за его авторитета в обществе. Меня же с матерью никто не боялся. Знаешь, кредиторы оказались весьма колоритными: какой-то пузатый купчина и троюродный брат моей матери. К слову сказать, дядюшка требовал уплатить ему долги громче всех. И именно благодаря ему мы в прямом смысле слова оказались на улице. Не сразу, конечно. Нам с мамой дали две недели, чтобы освободить дом и подыскать другое жилье. Для меня эта ситуация стала серьезным ударом. Но не таким, как для матери. Мало того, что она горевала по отцу, так еще и бедность свалилась на голову. Для нее, бедняжки, это было слишком. Тем же вечером ей стало плохо — возможно, с ней случился инсульт или что-то вроде того. А на утро она умерла. Я остался один. Первое время старался жить, как привык: снял роскошную квартиру, столовался в дорогих ресторациях. Для этого пришлось продать многие личные вещи. Но деньги быстро кончились, и я был вынужден жить скромнее. Как только монеты перестали звенеть в моих карманах, от меня отвернулись и университетские приятели, и друзья нашего семейства, и даже немногочисленные родственники. Они вдруг припомнили наше высокомерие и оказались страшно обиженными и на покойных родителей, и на меня самого. В какой-то момент дела оказались так плохи, что мне пришлось оставить университет и озаботиться заработком. Можно было, конечно, упасть в ноги кому-нибудь из родни и попросить помощи, но я был слишком горд. Решил, что способен прокормить себя сам. Собственно, так и было. Голова моя уже тогда работала хорошо, и я наверняка бы сумел поправить финансовые дела и заново выбиться в приличное общество. Но для этого требовалось отринуть гордыню и изменить отношение к окружающим. Для меня это оказалось невыполнимым. Свою новую жизнь я ненавидел. Ненавидел крошечную комнатушку, которую снимал в старом сыром доме, ненавидел купеческих детей, которым давал уроки французского языка, ненавидел самого себя — угрюмого, вынужденного якшаться с людьми, на которых раньше не бросил бы взгляда. Несколько раз мне выпадала возможность поступить на службу, но я неизменно от нее отказывался. Чтобы получить место, нужно было явиться с поклоном к тому или иному чиновнику, а кланяться, льстить и пресмыкаться я не умел, да и сейчас не умею. Прошло чуть больше года, и жизнь моя все быстрее летела под откос. Я часто сидел без денег, одевался в свои старые потрепанные вещи, ел что придется. Иногда меня подкармливала квартирная хозяйка, добрая пожилая женщина. Я не отказывался, но в душе презирал и ее — за жалость, и себя — за то, что эту жалость вызываю. Я стал раздражительным, даже злым. А потом в один ненастный день повстречал господина Доренского. Он окликнул меня сам. Я тогда очень удивился. Прежние мои знакомцы, с которыми случалось столкнуться на улице, предпочитали делать вид, что не видят меня или не узнают. С Николаем Николаевичем я был знаком давно. Он несколько раз посещал моих родителей, и считался одним из приятелей отца. Знаешь, в обществе у Доренского была репутация чудного человека. Я отчетливо помню, что он всегда казался гораздо моложе, чем был на самом деле. На момент той нашей встречи ему было не меньше семидесяти лет, а выглядел он едва ли на пятьдесят. Доренский никогда не был женат, детей не имел, а с родственниками близких отношений не поддерживал. Его с удовольствием принимали в любом столичном доме, однако никто почему-то не знал, как он живет, и чем занимается. |