Онлайн книга «Мой светлый ангел»
|
От взгляда Навроцкого мне стало не по себе. Он смотрел так пристально и жадно, словно хотел запомнить мое лицо до последней черточки. Я торопливо прошла вперед, села за инструмент и начала играть. Мелодия лилась нежно и неторопливо, пальцы порхали по клавишам, однако спиной я по-прежнему ощущала взгляд Навроцкого. Господа поначалу слушали музыку молча, но потом начали переговариваться. — Вам обязательно уезжать так рано? — спросила у Владимира Александровича Полина. — Да, — ответил он. — Рад бы задержаться, да не могу. Я, с вашего позволения, навещу вас еще раз. Недели через две, самое позднее, через месяц. — Мы будем рады, — сказал Павел Петрович. — Вы всегда желанный гость в нашем доме. Верно, Полинька? — Ах, ну конечно, папенька, — улыбнувшись, согласилась Полина. — Марью вслед за мной не посылайте, — нарочито небрежно сказал Навроцкий. — Я заберу ее сам, когда улажу свои дела. — Как вам будет угодно, — кивнул Павел Петрович. — Вы забираете наш лучший самородок, — кокетливо заметила Полинька. — Ума не приложу, как мы будем обходиться без Машиной музыки! — Главный самородок Светлого — это вы, Полина Павловна, — ответил Навроцкий, а Поля зарделась. Вот проныра! Поля явно ждала, что он скажет другое: мол, разлука ваша долгой не будет, Марья вас в Петербурге станет ждать дожидаться. Ан нет. «Вы — главный самородок Светлого», вот и сидите в своем Светлом. А Полинька, видно, этого не поняла. — Меня удивляет ее способность к языкам, — продолжал Навроцкий. — Она превосходно обучена. В этот момент музыкальная пьеса, которую я играла, подошла к концу, и Владимир обратился ко мне: — At night do not come. I need to write a few letters. (Ночью не приходи. Мне нужно написать несколько писем.) — Have you already signed the papers, sir? (Вы уже подписали бумаги, сэр?) — спросила я. — Yes. Finish all their affairs. You've got it two weeks (Да. Закончи все свои дела. У тебя на это две недели.), — и добавил по-русски, обращаясь к Кротовым. — А вот произношение хромает. Павел Петрович пожал плечами, мол, невелика беда. Я развлекала господ весь вечер. От долгого сидения на одном месте начала неприятно ныть спина, и я судорожно вспоминала, осталось ли у меня в запасе хотя бы немного мази. Несколько раз чувствовала на себе взгляд Навроцкого. А ведь он с Полиной так и не объяснился. В противном случае стала бы она ему так ласково улыбаться? Полю было очень жаль. Он уедет, а она снова станет страдать. С другой стороны, Навроцкий прав, и ей действительно пора взрослеть. Я понимаю — любовь, розовые краски и прочее, но разве не видит она, с каким равнодушием он слушает ее рассуждения, не слышит, как холодно отвечает? Даже ежик лесной сообразил бы, что никакими чувствами тут не пахнет. Павел Петрович сидел хмурый. От него перемена в поведении гостя не укрылась, поэтому на Владимира Александровича он поглядывал недовольным взглядом и в беседе почти не участвовал. Полина же не замечала ничего. Правда, поздно вечером, переодеваясь ко сну, она стала грустна и задумчива. — Я не буду плакать, — пообещала она, увидев мой встревоженный взгляд. — Правда, Маша. Он же уедет не навсегда. Я буду скучать, а дни без него станут самыми долгими в моей жизни. Но плакать не буду. Он же вернется… |