Онлайн книга «Девятое ноября»
|
Ого! Да она прямо Сократ – есть чему поучиться! Может, надо записывать за ней? Или вступить в дискуссию? На самом деле, хорошо, что Фэллон это сказала. Я боялся, что к концу вечера она напьется и поцелует меня или будет рассуждать о том, какие мы родственные души. Бог свидетель, если она попросит, я соглашусь на что угодно, хотя и знаю, что именно этого делать нельзя. Как бы сильно я ни избегал отношений, такой девушке отказать невозможно. Парни устроены примитивно: дай нам девушку с сиськами и хорошим чувством юмора, и мы сразу теряем голову. Однако пять лет – это целая вечность. Уверен, к тому времени она обо мне и не вспомнит. — Рассмотришь мою кандидатуру, когда тебе стукнет двадцать три? Фэллон смеется: — Бентон Джеймс Кесслер, через пять лет ты будешь знаменитым писателем, а про меня и думать забудешь. — Или, наоборот, ты станешь кинозвездой, и тебе до меня не будет дела. Она молчит – похоже, мои слова ее расстроили. Мы лежим на кровати лицом к лицу. Несмотря на шрамы и грусть в глазах, она все равно самая красивая девушка, что я встречал. Ее мягкие губы так и манят. Я стараюсь не обращать внимания на боль в животе, но всякий раз, глядя на ее губы, буквально морщусь от усилий, которые мне приходится прикладывать, чтобы сдержаться. Стараюсь не думать о том, что было бы, поцелуй я ее сейчас, но она так близко! Жаль, что я не читаю любовных романов, а то бы знал, какой момент соответствует традициям жанра, и уж тогда сделал бы все, чтобы его приблизить. Фэллон лежит на правом боку, и мне хорошо видны ее шрамы. Они начинаются от запястья, доходят до шеи, заползают на щеку. Я касаюсь ее лица – так же, как она моего недавно, – и чувствую, как она вздрагивает, потому что сейчас моя ладонь скользит именно по тем участкам ее тела, которые она так старательно скрывала несколько часов назад. Я провожу большим пальцем по подбородку, глажу ее шею, и Фэллон вся сжимается. — Тебе неприятно? Глаза у нее бегают. — Не знаю, – шепчет Фэллон. Интересно, до меня кто-нибудь трогал эти шрамы? Я не раз обжигался, пытаясь готовить, и знаю, какие ощущения испытываешь, когда заживает кожа. Однако ее шрамы куда более глубокие, и кожа там намного мягче, намного чувствительнее. Почему-то я не могу оторваться от нее. Фэллон меня не останавливает. Несколько минут мы молчим, и я глажу ее руку и шею. На глазах у нее выступают слезы, и я уже не уверен, нравится ли ей. Легко догадаться, почему ей может быть неприятно, но каким-то странным образом в данную секунду мне с ней очень хорошо. Лучше, чем было весь день. — Ты их ненавидишь, – шепчу я, проводя по шрамам на предплечье. – Я бы тоже ненавидел – ведь они связаны с невыносимой болью. Только вот, сам не знаю почему, мне нравится их трогать. Не уверен, как она отнесется к моим словам, но это правда. Внезапно я чувствую прилив благодарности за эти шрамы… Они напоминают, что все могло быть гораздо хуже. Фэллон могла погибнуть, и ее бы сейчас здесь не было. Провожу рукой от плеча до запястья и обратно. Подняв на нее глаза, вижу, как по щеке скользит слезинка. — Я всегда твержу себе, что шрамы есть у всех, – говорит она. – У многих они даже пострашнее моих. Разница только в том, что мои на виду. Я не говорю, что она права. Хотелось бы мне, чтобы моя душа была столь же прекрасна, как ее лицо. |