Онлайн книга «Привет из прошлого»
|
Я нарушила собственную клятву в ту самую ночь, когда получила все доказательства того, что он тоже был жертвой. Какая ирония — я собиралась уничтожить виновного и влюбилась в невиновного, которого всю жизнь считала частью преступления. Рука Джейсона чуть сжимается во сне, будто он чувствует, что я ускользаю мыслями куда-то далеко, и притягивает меня обратно одним этим неосознанным движением. Я замираю, боясь, что он проснется и увидит мое лицо прежде, чем я успею вернуть ему привычную маску. Но он не просыпается. Дыхание остается ровным, доверчивым, таким, каким бывает только у человека, который на эту ночь поверил, что рядом с ним безопасно. Безопасно. Вот что страшнее всего. Я — самая большая опасность, какая только может лежать рядом с ним этой ночью, и он спит, положив руку мне на плечо, будто я — тихая гавань, а не корабль, который приплыл, чтобы его потопить. Я закрываю глаза, пытаюсь представить завтрашнее утро, Милан, второй запрос на проверку легенды, документы Вестпорта, терпеливо ждущие своего часа на столе. Пытаюсь представить, как произношу вслух фразу вроде «меня зовут не Алессия», и чувствую, как внутри все обрывается от одной мысли об этом разговоре, которого, может быть, никогда не случится, а может быть, случится слишком скоро. Дождь за окном не стихает. Он становится фоном, на котором единственная ясная мысль звучит без прикрас, без итальянской иронии, которой я обычно укрываюсь от самой себя: обратной дороги нет. Я смотрю в темноту, туда, где капли на стекле множатся и исчезают, и понимаю, что впервые не знаю, что буду делать завтра. Глава 10 Я просыпаюсь от холода, который медленно и неотвратимо заполняет правую половину постели. Глаза еще закрыты, но тело уже знает правду: рука инстинктивно ищет чужое присутствие, скользит по гладкому египетскому хлопку и натыкается на пустоту. Там, где еще несколько часов назад тяжело и ровно дышал мужчина, осталась лишь едва уловимая вмятина на подушке да остывающее тепло, тающее с каждой секундой, точно дыхание на морозном стекле. Он ушел до рассвета. Разумеется. Без записок, без звука закрывающейся двери, со скользящей выучкой человека, который годами оттачивал механику тайных исчезновений. Ему нужно было успеть пересечь сонный, умытый ночной сыростью город, подняться по каменным ступеням особняка над заливом, снять пальто в прихожей и войти на кухню ровно в тот момент, когда экономка выставит на мраморный островок первый утренний кофейник. К Элеоноре. Туда, где его жизнь аккуратно подшита к семейным гроссбухам и скреплена печатями приличий. Я открываю глаза. Комната залита тем же бесстрастным сиэтлским полусветом — серым, плотным, как разбавленное молоко. Дождь снаружи стих, оставив на стекле тысячи мелких капель, в каждой из которых отражается кусок мутного неба двадцать первого этажа. Воздух в спальне пахнет им. Кедр, влажная шерсть свитера и тот неуловимый, горьковатый аромат усталости, который не смыть никаким мылом. Моя собственная кожа пахнет им. Я подношу ладонь к лицу, вдыхаю этот запах и чувствую, как под ребрами разливается глухая, тянущая тошнота — физиологический ответ организма на катастрофу, которую рассудок пока отказывается классифицировать. «Великолепно, Алессандра, — говорю я себе, глядя в высокий лепной потолок. — Безупречный ход. Четыре года стратегического планирования, шестьдесят месяцев жесткой дисциплины, безукоризненно созданная биография, сотни тысяч евро, вбитые в легенду, и все ради того, чтобы встретить рассвет брошенной любовницей в чужой постели, считая секунды до того, как чужой муж нальет кофе законной жене». |