Онлайн книга «Пламя Венеции»
|
— Не такой упрямый, – сказала Ирма, и наконец в ее голосе зазвучала усмешка. — Уж я-то знаю, какой он упрямый, – рассмеялась Елена. — Зато у него чистая душа. — Это я тоже знаю. — Вы бы слышали, как он рассказывает мне о стекле. — Он и со мной точно такой же. — Это у него настоящая страсть. — Других достоинств за ним не водится, – пошутила Елена, ища ее расположения, но Ирма не подхватила: — Еще как водится. Терпения, конечно, не хватает. Но в нем есть какая-то тонкость – и я сама не знаю, откуда она в нем взялась. О Маргере она не заговорила – не хотелось вспоминать трагедии в столь прекрасный день. А вот без Венеции не обошлось – венецианцы говорят о ней не умолкая, как о женщине, в которую вечно влюблены и которая вечно себе на уме. Без всякой ностальгии они вспоминали карусели, лавочки с пустыми полками, лед. Нищету, которая была – и прошла, и люди о ней уже даже не помнят. Ушли они около четырех; раковина была завалена грязной посудой. Ирма меняла тарелки с каждой переменой блюд; они предложили помочь – она не позволила. С Еленой Ирма попрощалась рукопожатием – почувствовала, что обнимать ее было бы неловко. — Берегите его. Тициано вас любит. — Мама, ну хватит, – вмешался сын. А Елена расчувствовалась: — Не беспокойтесь. Они спустились по лестнице и, прежде чем выйти на улицу, обнялись, молча. Елене было хорошо, но в то же время она чувствовала некоторое беспокойство – и не из-за дома, а из-за их любви, которая не похожа ни на какую другую. Любви, которая, быть может, принадлежала только им двоим и никому больше – только если Марте. Их любовь – это была не та история, когда по воскресеньям ездят обедать к родителям; это было что-то более сильное и более хрупкое, что, в сущности, и объяснить-то невозможно. Рисунки Марты теперь у меня. В нашем домике хранятся коробки с ними, а один альбом лежит на пианино. Иногда я беру его, листаю – бывает, вместе с Еленой – и пытаюсь представить, какой Марта была в детстве. Чего там только нет. Львы и горы, киты и павлины, замки целиком или одни только окна. Пшеничные поля, кусты, корабли, лестницы, монеты, весла, бокалы, юбки, короны, утесы, реки. Плавные изгибы и четкие линии, овалы и треугольники. Есть штрихи, схожие с Елениными. Когда смотрю на них, у меня ком встает в горле. Елена возила ее повсюду, хотела, чтобы дочь стала художницей – совершенствовалась, становилась увереннее в себе, была счастлива. Водила к Ведову и Сокколу, в Падую к Альберто Биази. Все они оживлялись при виде такой девочки, давали советы, открывали ей свои секреты. И все-таки что-то уже происходило – внутри Марты. Дело было не в белобрысом мальчишке с пляжа, который разбил ей сердце, и не в том, что ей с трудом давалось общение, – в конце концов, оно всем дается с трудом, ведь другие никогда по-настоящему тебя не понимают. Это было что-то иное, что, может быть, и понять невозможно, – оно просто приходит. Однажды Марту отправили к Уго Пратту в Маламокко, и Елена попросила Тициано забрать ее. Ей было уже двенадцать. Она изменилась – похудела, стала быстрой, но притихла. Он сразу заметил, что с ней что-то не так: как бывает, когда наступает подростковый возраст – или чуть раньше, – и вдруг перед тобой уже не прежняя девочка, а девушка, или, точнее, еще не совсем понятно кто, человек, который меняется на глазах, – как бобы, которые вдруг прорастают в мокрой вате. |