Книга За гранью Самайна. Наследница, страница 5 – Анна Айдарова

Таков мой мир.

И все же… я хотел бы вернуть его.

Потом появилась Гвен. Эл. Мальчики. Семья. Я перестал думать, что я чудовище. Гвен заставила меня захотеть того, о чём я прежде даже не думал. Будущего, в котором мне не требовалось постоянно оглядываться, ожидая, что кто-нибудь придёт и напомнит о моих обязательствах.

Я получил всё.

А теперь ждал ее. Это наша ночь. Особая ночь.

Глупо.

Работа, встречи, звонки, какие-то дела, о которых она рассказывала между прочим, уже на ходу надевая пальто. Иногда я узнавал о её планах заранее. Иногда — когда она возвращалась домой. А иногда не узнавал вовсе, если только не спрашивал сам.

Но я не спрашивал. Я не собирался превращать свою любовь в очередную клетку, пусть даже дверь в ней оставалась бы открытой. Ей нужна была эта жизнь. Ей было хорошо здесь. А мой мир… что ж, я раньше никак не мог понять деда, взявшего в жены смертную девченку. Теперь я понимал. С лихвой.

Я провёл ладонью по лицу и посмотрел в тёмное окно. Дождь всё ещё шёл, мелкий, почти невидимый в свете фонарей. В Лондоне он казался бесконечным, и я уже перестал пытаться понять, где заканчивается один дождливый день и начинается другой. Люди жили под серым небом, спешили по мокрым улицам, жаловались на погоду и возвращались в свои дома.

Я тоже возвращался.

Каждый вечер.

И всё чаще обнаруживал, что мне нечего сказать женщине, которую я безумно люблю.

Это не совсем верно. Я мог рассказать ей, что иногда человеческий воздух давит на лёгкие сильнее, чем должен, что к вечеру я устаю от шума, от запахов, от бесконечного движения за окнами. Мог признаться, что мне всё труднее оставаться здесь и что возвращение в мои земли уже не просто прихоть, не просто желание побыть в тишине, это необходимость, с которой я больше не могу спорить. Это необходимость, о которой кричит мое тело.

Но Гвен и без того было нелегко.

Я видел, сколько сил она отдавала работе. Видел, как она менялась, когда говорила о новых проектах, как оживлялась, когда что-то получалось, как злилась на ошибки и радовалась успехам. Её мир был ей нужен. Она построила его сама, и я не мог отнять у неё то, что делало её счастливой.

На полке стояла фотография, сделанная несколько лет назад. Гвен сидела на траве, волосы растрепал ветер, и среди изумрудно-зеленой травы рыжие пряди смотрелись так волшебно. На руках она держала Эйлис. А мальчики тогда ещё не родились.

Я помнил тот день: солнце, запах земли после дождя, её смех, когда она заставила меня сесть рядом и перестать выглядеть так, будто я присутствую на похоронах.

Я сел. Разумеется, сел. В конце концов, я не настолько лишён здравого смысла, чтобы спорить с Гвен из-за простой просьбы, если её исполнение принесет ей столько радости.

Она тогда прижалась ко мне и сказала, что когда-нибудь мы будем вспоминать этот день.

Мы вспоминали. Иногда.

Я вспоминал часто.

Из коридора донёсся тихий звук. Один из мальчиков вышел из комнаты, прошёл на кухню за водой и вернулся обратно, не заглянув в гостиную. Я проводил его взглядом.

Не знаю, замечали ли они, что между их родителями что-то происходит. Эл замечала. Иногда я ловил на себе её взгляд — внимательный, слишком взрослый для её лет. Она смотрела на меня так, словно пыталась решить какую-то задачу, и мне не нравилось, что она вообще вынуждена об этом думать.