Книга Моя мерзкая фиалка, страница 42 – Марьяша Ришелье

Но зато, черт побери, возможно, она наконец-то научится не совать нос куда не следует. Хотя с этой фиалкой... надеяться на это было слишком оптимистично.

Он вытер глаза и вернулся к своему дистиллятору, чувствуя себя одновременно опустошенным и... странно очищенным. Еще один барьер пал. Еще одна неловкая тайна его ремесла была вытащена на свет. И что самое удивительное — мир не рухнул. Он просто стал еще на один абсурдный градус нелепее.

А Алисия мыла руки. Очень, очень тщательно.

Голос её пробивался сквозь вату, в которой утонуло его сознание. Он слышал его, этот испуганный, хриплый шёпот, будто издалека. Чувствовал, как её пальцы, неуверенные и дрожащие, трогают его лоб, щёку.

— Маг... маг... гадкий маг... очнись... почему ты такой холодный? И бледный... тебе плохо?..

Плохо? Это было слишком мягкое слово. Он чувствовал себя так, будто его вывернули наизнанку, выскребли все силы до последней искры, а потом бросили на мороз. Холод исходил изнутри, леденил кости, стягивал кожу мурашками. В висках стучало, но не от боли, а от пустоты, от чудовищной опустошённости.

Он заставил себя открыть глаза. Мир поплыл, потом встал на место. Над ним склонилось её лицо — бледное, с широко распахнутыми глазами, полными того самого страха, который он так ненавидел видеть. Но сейчас этот страх был за него.

Он попытался усмехнуться, получилось что-то вроде гримасы.

— Не... гадкий... просто... маг, — прошипел он, и голос прозвучал чужим, разбитым. — Всё... в порядке. Просто... устал.

— Врешь, — отрезала она, и в её голосе впервые зазвучала не неуверенность, а твёрдая, почти его собственная интонация. — Ты лежишь на полу в своей лаборатории. Ты белый, как эта стена. И холодный, как лёд. Что случилось?

Он медленно, с усилием, приподнялся на локте. Голова закружилась, мир снова поплыл. Он увидел разбросанные вокруг компоненты, опрокинутую серебряную чашу с остатками тёмной, почти чёрной жидкости, в которой плавали кристаллы солевого налёта. Обряд. Защитный периметр. Тот самый, что он активировал после ухода деревенских, после их угроз сжечь её.

Она проследила за его взглядом. Увидела чашу. Поняла.

— Это... из-за меня? — прошептала она. — Из-за того, что они... из-за того барьера?

Он кивнул, слишком слабый, чтобы отрицать.

— Не просто барьер, фиалка. Усиленный. С привязкой к... ко мне. Чтобы если кто попробует тебя тронуть за порогом... я бы знал. И чтобы их... отпугивало сильнее. Требует... много сил.

Сказать «требует кусок души» было бы слишком драматично и, что важнее, правдиво. Но он и так сказал достаточно.

Её лицо исказилось. Не жалостью. Гневом. На себя. На него. На всю ситуацию.

— Дурак! — выдохнула она, и в её глазах блеснули слёзы. От ярости. — Зачем?! Я же говорила, научусь защищаться сама! Я не хочу, чтобы ты так...

— Молчи, — прервал он её, но без привычной резкости. Просто устало. — Решение моё. Моя башня. Моя... проблема. Я решаю, как её охранять. А теперь... помоги встать. И принеси... ту красную склянку с верхней полки. И не урони.

Она кивнула, быстро смахнув тыльной стороной ладони предательскую влагу с ресниц. Подсунула плечо под его руку, помогая подняться. Её тело, обычно казавшееся ему таким хрупким, сейчас было твёрдым и надёжным упором. Она довела его до кресла у очага, усадила, потом побежала за склянкой.