Книга Пиарщица Его Высочества, страница 97 – Эдгар Шторм

— Не я, Роман. - Тихо возразила Диана, глядя ему прямо в глаза. - Мы. Если бы вы не разгромили концессионеров в Сенате и не прикрыли нас с фланга купеческими деньгами... этой победы бы не было.

Воронецкий замер. Его взгляд потемнел, став глубоким, бездонным, полным той мучительной, зрелой нежности, которую больше невозможно было скрывать за юридическими формулировками и деловыми записками. Он медленно поднял руку и коснулся тыльной стороной пальцев ее щеки, осторожно, благоговейно, словно прикасался к тончайшему фарфору.

— Довольно политики, Аглая. - Прошептал он. - Хотя бы на одну минуту. Ради всего святого.

Диана закрыла глаза. Она позволила себе этот миг слабости. Ее щека прижалась к его теплой ладони. В тишине царскосельского парка, под мерный шелест капель дождя, отступили дворцовые интриги, исчезли тени будущих революций, растворились сословные предрассудки девятнадцатого века. Были только они двое. Мужчина и женщина, связанные общими тайнами, опасностью и тем темным непреодолимым притяжением, которое с каждым месяцем становилось всё сильнее.

— Сколько еще нам прятаться по углам, Аглая? - Глухо, с болью спросил Роман, и его пальцы коснулись ее виска, запутавшись в темных прядях. - Сколько еще мне целовать ваши руки в наемных каретах и смотреть, как великосветские хлыщи кружат вокруг вас на балах? Я схожу с ума от этой лжи. Я хочу назвать вас своей женой перед людьми и Богом.

Диана открыла глаза. Ее взгляд снова стал ясным, собранным и глубоким:

— Недолго, Роман. Потерпите. Сегодня мы заложили первый камень нашей крепости. Теперь, когда родился наследник, Аничков двор получил право голоса. Мы выждем. Вы закрепите свой успех в Сенате. А затем... цесаревна сама устроит наш брак. И этот брак будет благословлен с такой высоты, что ни одна светская змея не посмеет раскрыть рта.

Воронецкий смотрел на нее долгим, завороженным взглядом. Затем медленно, не отрывая глаз, опустился перед ней на одно колено прямо в мокрую траву, поднес ее руку к губам и запечатлел на ее ладони долгий, горячий, нерушимый поцелуй:

— Я буду ждать, моя императрица. Сколько прикажете. Но знайте. Моя жизнь принадлежит вам. До последнего дыхания.

Диана накрыла его голову своей свободной ладонью, гладя жесткие, влажные от дождя кудри:

— Встаньте, Роман.

Они стояли в ночном парке рука об руку. Вдали, над кронами деревьев, гремел праздничный салют. В темное небо взмывали снопы золотых, изумрудных и пурпурных огней, рассыпаясь тысячами искр и озаряя старинные фасады дворцов.

Шел май 1868 года.

В колыбели Александровского дворца спал младенец, которому суждено было стать последним царем уходящей эпохи.

Октябрь шестьдесят восьмого года накрыла Петербург промозглым ненастьем. Балтийский ветер с залива срывал последние листья с тополей на Сенатской площади, швырял косые полосы ранней ледяной крупы в гранитные бока Медного всадника и гнал по Большой Неве грязно-бурые валы из первого снега и грязи, подступающие к самым ступенькам Английской набережной. У подъезда Правительствующего Сената выстроилась плотная вереница черных лакированных карет, тяжелых дорожных дормезов и наемных извозчичьих дрожек. Кучера, укутанные в тулупы, хлопали рукавицами по плечам, переругиваясь сквозь клубы пара.