Книга Пиарщица Его Высочества, страница 64 – Эдгар Шторм

Статья Михаила Каткова произвела эффект разорвавшейся бомбы крупного калибра. Публикация точных цифр растрат по Ковенской дороге, прямое указание на швейцарские и амстердамские тайные депозиты концессионеров и твердое, выраженное без обиняков решение наследника престола положить конец грабежу казны вызвали среди купечества и промышленников бурю ликования. Старые купцы в гостинодворских лавках истово крестились на купола Казанского собора, повторяя "слава Богу, дождались! Будет на Руси хозяин! Наш, русский богатырь порядок наведет!".

А в половине первого пополудни на столичный телеграф поступила срочная депеша из Лондона. Номер "The Times" с пасквилем действительно вышел в свет. Но эффект от него оказался прямо противоположным тому, на который рассчитывали заговорщики. Европейские банкиры во Франкфурте, Амстердаме и Париже, уже державшие в руках брюссельский бюллетень с росписью удельных гарантий и московскую статью об аресте счетов Штейнгеля, сочли британскую публикацию запоздалой и нечистоплотной попыткой лондонских маклеров сыграть на понижение. Вместо ожидаемой паники русские пятипроцентные облигации не упали ни на пункт. К закрытию дневных торгов на Берлинской бирже они даже прибавили четверть процента. Англо-немецкий синдикат, игравший на понижение курса, понес колоссальные убытки, исчислявшиеся миллионами гульденов и фунтов стерлингов.

В два часа пополудни в Малом кабинете Аничкова дворца царила торжественная, строгая тишина.

Великий князь Александр Александрович стоял у высокого окна, выходившего на Фонтанку, заложив руки за спину. Перед ним на столе лежали развернутые номера "Московских ведомостей" и синяя телеграфная лента из Лондона. Рядом в глубоком бархатном кресле сидела великая княгиня Мария Федоровна. Ее маленькие ручки покоились на коленях, а в темных глазах сияла искренняя, ничем не омраченная гордость.

Перед великокняжеской четой стояли двое: Диана, затянутая в строгое форменное платье, с безупречно уложенными волосами и ледяным спокойствием на лице, и Роман Воронецкий, бледный после бессонной ночи, с темными кругами под глазами, но подтянутый и собранный. Цесаревич медленно повернулся к ним. Его тяжелый, проницательный взгляд свинцовой тяжестью скользнул по фигуре адвоката, а затем остановился на Диане.

— Государь вызывал меня в Зимний час назад. - Густым басом произнес Александр Александрович. - Рейтерн явился во дворец сам не свой, подавал прошение об отставке. Отец бумагу не принял, но Штейнгеля от концессий отстранил немедленно. Ревизию всех железнодорожных смет передали военной комиссии.

Великий князь шагнул к Воронецкому, протянул свою тяжелую, широкую ладонь и с солдатской прямотой стиснул руку молодого юриста:

— Лорис-Меликов может гордиться своим воспитанником. Сработали чисто, дерзко, по-русски. С сего дня вы состоите особым юрисконсультом при канцелярии Аничкова двора. Все дела по земельным спорам и казенным поставкам пойдут через ваши руки. Патент я подпишу сегодня же.

— Служу престолу и закону, Ваше Императорское Высочество. - Воронецкий сдержанно наклонил голову.

Цесаревич повернулся к Диане. Суровое выражение его лица смягчилось, а под светлыми усами промелькнула улыбка:

— А вам, Аглая Платоновна... я обязан больше, чем словами можно выразить. Вы спасли честь этого дома и показали всей России, что в Аничковом сидят не праздные нахлебники, а люди дела. Минни рассказала мне, как вы вели эту операцию. Отныне этот кабинет ваша полная власть. Ни одна бумага по делам Ее Высочества не выходит в свет без вашей визы.