Книга Я (не) ваш трофей!, страница 10 – Тома Глуб

— Я стояла абсолютно нормально, Марк, — говорю я, пытаясь звучать строго, но голос предательски садится до шепота.

— Значит, показалось, — соглашается он с той же легкостью, с какой вчера это сказал Лев.

Я прищуриваюсь.

— Вы сговорились?

— Мы что? — он изображает такое искреннее недоумение, что я почти верю.

— «Показалось». Слово в слово. Вчера от Льва, сегодня от тебя.

— Совпадение, — заявляет Марк с абсолютно честным лицом. — Мы просто оба очень наблюдательные.

— Вы оба очень наглые.

— И это тоже, — легко соглашается он и наклоняется чуть ближе.

У меня перехватывает дыхание, а сердце колотится так громко, что он, кажется, должен слышать этот стук даже сквозь шум капающей где-то воды.

— Ты первая за долгое время, кто действительно справляется с этим расписанием, — говорит он тихо, и из его голоса вдруг исчезает вся привычная легкость. — И единственная, кто остается после тренировки убирать полотенца, которые убирать не обязана.

— Кто-то же должен, — пожимаю плечами я.

— Никто не должен, Крылова. В этом и суть.

Он смотрит на меня серьезно, без тени привычного кокетства, и у меня в буквальном смысле подгибаются колени. Именно в этот момент, когда пауза становится опасно долгой, а расстояние — опасно коротким, я упираюсь ладонями ему в грудь и решительно отталкиваю его назад ровно настолько, чтобы снова начать дышать.

— Мне надо в стирку, — говорю я твердо.

— Ути-пути, — вздыхает Марк. — «Мне надо в стирку». Романтичнее не бывает.

— До свидания, Марк.

— До завтра, Крылова.

Я хватаю охапку полотенец и почти бегом вылетаю в коридор, чувствуя спиной его взгляд так же отчетливо, как вчера чувствовала взгляд Льва.

Оба, судя по всему, разыгрывают со мной одну и ту же партию, просто каждый на свой манер. Один через холодный расчет, спрятанный за ледяным взглядом, второй через тепло и обаяние, за которым, подозреваю, прячется точно такой же расчет, просто искуснее упакованный.

Я иду по коридору, прижимая к груди влажные полотенца, и честно проговариваю себе все, что положено проговорить в такой ситуации.

У меня дома сестра, которая на меня рассчитывает. У меня расписание на три недели вперед, которое кроме меня никто не выстроит. У меня две работы и курсовая. У меня решительно нет ни времени, ни права терять голову из-за двух смазливых пловцов.

Все это чистая правда. И все же дома, скинув куртку и рухнув на кровать прямо в одежде, я ловлю себя на том, что снова прокручиваю в голове оба момента — тепло чужой ладони на талии, тихий голос у самого уха, — и понимаю еще одну неприятную вещь. Мне это нравится.

Не они. Именно это — ощущение, что тебя заметили. Что ты не только расписание, стиральная машинка и человек, который знает, где лежат шапочки. Что кто-то смотрит на тебя как на девушку двадцати лет, а не как на функцию.

Последний раз меня так разглядывали, кажется, еще до опеки. До судов, справок и подсчета мелочи.

Так что да, я запрещаю себе улыбаться в потолок. Получается, если быть до конца честной, из рук вон плохо.

— Так, внимание все, — Гром Палыч хлопает в ладоши прямо посреди тренировки с такой силой, что звук разносится по бассейну эхом. — С понедельника едем на сборы. База на озере, десять дней, режим спартанский: подъем, бассейн, зал, снова бассейн, отбой. Готовимся к районным нормальное, а не как в прошлом году.