Книга Мой муж отец чужого ребёнка, страница 16 – Катерина Воронова

— Едем за ними? — спросил таксист, щёлкнув передачей.

— Да.

Кафе «Мята» пряталось на первом этаже кирпичной новостройки. Панорамные окна от пола до потолка позволяли видеть всё помещение насквозь. Мягкий жёлтый свет, зелёные бархатные диваны, декоративные пальмы в кадках.

Я вышла из такси, натянула капюшон до самых бровей, спрятала подбородок в воротник. Ветер бросил в лицо горсть ледяной крупы. Подошла к витрине, встав за рекламным пилоном.

Они сидели у самого окна.

Официант в чёрном фартуке поставил перед Артёмом тарелку с огромным бургером и горкой картошки фри. Дмитрий пил кофе. Он наклонился к мальчику через стол, что-то оживлённо чертил шариковой ручкой прямо на бумажной салфетке. Артём кивал, жевал бургер, указывал пальцем на рисунок.

Затем Дмитрий поднял руку, взъерошил темные вихры на затылке подростка — точно так, как он делал Егору десять лет назад, когда сын только учился кататься на двухколёсном велосипеде. Тот же хозяйский, гордый, отцовский жест.

В горле встал ком размером с булыжник.

Они выглядели законченной, гармоничной картиной. Отец и сын. Никакого напряжения. Никаких криков о нехватке денег. Никаких упрёков. Дмитрий выглядел расслабленным, помолодевшим, живым.

Егор неделями выпрашивал у него полчаса времени, чтобы обсудить поступление в колледж. Полина плакала из-за пачки дешёвых маркеров. А здесь — легко, по первому требованию, лежали паяльники, бургеры, пятитысячные роботы и салфетки с чертежами.

Дмитрий достал из кармана бумажник — толстый, из коричневой крокодиловой кожи. Раскрыл его. Достал три крупные пятитысячные купюры и небрежно сунул их в нагрудный карман толстовки подростка:

— Это матери отдашь. Скажи, на продукты. И пусть куртку тебе нормальную купит, в этой продует.

Артём дёрнул плечом, но деньги поглубже протолкнул в карман:

— Спасибо. Ты на выходных приедешь?

— Приеду. Соберём манипулятор, опробуем гусеницы на ковре.

— Точно приедешь? В прошлый раз тоже обещал, а сам пропал на неделю. Сказал, жена заболела.

Дмитрий скривился, словно проглотил лимон:

— Тёма, взрослые дела сложные. Я стараюсь. Ты же знаешь, вы с мамой для меня главное. Просто надо потерпеть немного.

— Сколько терпеть? Мне скоро пятнадцать. Пацаны во дворе спрашивают, почему батя с нами не живёт.

— Скажи, работаю вахтами на Крайнем Севере, — Дмитрий криво усмехнулся, щёлкнув пальцами, подзывая официанта со счётом. — Меньше знают — крепче спят. Пошли, доброшу тебя до подъезда.

Они встали из-за стола.

Я отшатнулась от витрины, споткнулась о бордюр, едва удержав равновесие. Ноги стали ватными, чужими. В глазах стояла мутная пелена.

«Вы с мамой для меня главное».

Эти слова жгли мозг раскалённым железом. Восемнадцать лет совместной жизни, двое общих детей, бессонные ночи у постели больной Полины, экономия на каждой пачке творога — всё это было фальшивкой. Декорацией. Удобным прикрытием для статуса респектабельного женатого строителя.

Я побрела к остановке, не чувствуя пальцев ног в промокших сапогах. Дождь смешался со снегом, стекал по щекам липкими струями.

Внутри что-то надломилось с сухим треском. Словно лопнула струна, державшая натянутым хребет. Больше не было сомнений. Не было места женской наивности или попыткам оправдать чужую подлость.

Домой я поднялась пешком на пятый этаж, игнорируя лифт.