Книга Проще, чем кажется, страница 16 – Юлия Устинова

«Когда музыканту действительно плохо, когда он находится в самом, казалось бы, страшном состоянии духовной опустошенности — он играет Баха».

Токката и фуга ре-минор.

Я играю для Максима бессмертное произведение Баха из моей экзаменационной программы продолжительностью девять минут.

— Как всегда, у меня мурахи, — с нескрываемым восхищением сообщает Макс, едва смолкают последние ноты.

Я бесшумно сжимаю мех под его зачарованным взглядом.

Уже не помню, когда в последний раз кто-то так смотрел на меня после исполнения. Денис довольно прохладно относился к аккордеону. Другим я и не играла.

— Это же Бах, — указываю основной источник произведенного на Потапова эффекта.

— Нет, Маш, это ты… Всегда ты…

Макс вкладывает столько искренности и смысла в свой посыл, что на него откликается все мое естество. Чувствую себя мучительно живой. Сердце болезненно сжимается и переворачивается, что-то очень сильное опаляет грудь, внизу живота теплее становится. Или это все же заслуга Баха?

Положив руку на аккордеон, толкаюсь в нее лбом.

Я — полигон, где в режиме реального времени разворачивается состязание. Троеборье.

Одиночество. Тоска. Жалость к себе.

Сама не понимаю, откуда берутся эти глупые слезы. Размазываю их по забитой руке, часть на мех роняю. Пытаюсь заглушить, но на очередном судорожном вздохе их кратно больше становится.

Зажмуриваюсь.

Ну вот. Доигралась.

— Мань, ты чего? — Макс тормошит меня, нежно водя ладонями по плечам. — Что я такого сказал? Ма-ань? Маша⁈ — он всерьез считает себя виновником всей этой мокроты.

Я долго головой трясу, прежде чем поднять ее и взглянуть на Макса сквозь соленую хмарь, дрожащую в глазах.

— Ты ничего… Ты всё… Ты правильно сказал, — спешу его заверить, что не он — причина моей дурацкой истерики. — Это не моя жизнь… А где тогда моя, Макси-им? — взываю к нему, словно у Потапова должен быть ответ. — Где моя жизнь?

— Мань, дай сюда баян, — упав на колени, он тянет за лямки аккордеона.

Я безвольно вытягиваю руки, позволяя забрать инструмент. И мне так паршиво, что я даже не в состоянии напомнить Потапову, чтобы не смел аккордеон баяном называть. Ведь это два совершенно разных инструмента.

— Маша, ну не плачь… — Макс еще зачем-то валенки с меня снимает. — Или плачь лучше… Хочешь — проревись… Я не знаю, — растерянно отбивает, садясь рядом и затаскивая меня сверху.

Серьезно. Как ребенка на колени к себе усаживает.

— Ты думаешь… — начинаю заржавевшим голосом, — думаешь, я сюда приехала, потому что у меня мысли какие-то навязчивые, да? Типа, я съехала с квартиры, бросила работу, сюда намылилась… чтобы что… — шоркаю рукавом свитера протекающий нос и задеваю штангу.

— Прекращай херню нести! — строго высекает Максим, утирая мне слезы. — Ничего я такого не думаю.

— Я не он, Макс… Меня можно оставить одну.

— Да ты же и так одна.

Ну вот. Он опять так смотрит. И этот блеск в его глазах — непередаваемый. Из-за него я чувствую себя уязвимой.

— Это мое дело, ясно? — бормочу, покусывая соленые губы. — Я же не лезу в твою жизнь! А ты… Так ведешь себя со мной как… как с психически неполноценной.

— Это не так, — возражает Максим. — Маш, послушай. Я ни о чем подобном не думал. Клянусь, Мань! Братан… — он трясет меня за коленку, и его пальцы оказываются в недрах огромной дыры, где принимаются медленно поглаживать мою кожу. — Я не лезу в твою жизнь. Просто ты мой очень близкий человек… И твоя жизнь для меня даже важнее моей собственной… Может, я и перегибаю иногда. Ну не со зла же, братишка, — взбаламученный моей истерикой, Макс зажмуривается и прижимается лицом к моему плечу.