Книга Острые предметы, страница 40 – Юлия Устинова

Но мы же сейчас не ребенка, которого он заделал Жене, обсуждаем…

— А что мне к ней присматриваться? Я Женю с детства знаю.

— Я в другом смысле, — мама откашливается и отводит взгляд, явно смутившись.

— А… В другом, — не без удивления допираю, о чем речь. — А зачем?

— И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному… — глядя на меня глазами, полными боли и любви, она цитирует Библию.

И мне больно. Адски.

Сокрушает ее взгляд. Максимальная сила удара. Если бы она с ненавистью на меня смотрела, обвиняла, проклинала, инстинктивно я бы мог встать нутряком в оборону. А так — без вариантов.

Пропускаю. Пропускаю. Пропускаю.

— Мам… — умоляю.

— Да я так, Саш. Она одна. Ты один… — вздыхает и снова крестится: — Да на все промысл Божий, сынок. На все Его воля.

И пока я срываю остатки старых обоев вместе с газетами под ними за восемьдесят седьмой, окончание нашего разговора все не идет из головы.

На все промысл Божий. На все Его воля.

Евгения

Я надеялась, что он придет, хотя сама же выгнала Сашу в прошлый визит.

Я не желала продолжать наш разговор, но ждала Сашу. Очень ждала, тревожилась и ломала голову над тем, что он думает обо всей этой... ситуации.

Объявления я еще во вторник распечатала. Но сразу занести не осмелилась, да и поздно было, а вчера все-таки решилась.

Дверь открыла Сашина мама. Мне, как всегда, было очень волнительно видеть ее — женщину, от которой я скрыла, что она стала бабушкой.

Саша ей не сказал и не скажет. Я в нем уверена.

Он смолчал даже тогда, когда в правде был хоть какой-то смысл. Для него.

Сейчас его нет. Саша отбыл свое наказание, не воспользовавшись шансом на смягчение приговора. Мою просьбу исполнил и пожалел свою маму. И я не знаю человека благороднее, мужественнее и надежнее, чем Александр Химичев.

Разумеется, что и тюрьма наложила свой отпечаток на его характер.

Саша стал угрюмее, тверже и уже не так со мной церемонится. Но и я давно не та наивная девочка, по уши влюбленная в своего взрослого соседа-спортсмена.

Говорят, что выпускной вечер — это дверь во взрослую жизнь.

Для меня он оказался лифтом без света и кнопок, в который я зашла, а вышла там, где оказаться не планировала.

Но то, что пережил Саша, и что до сих пор переживает он и его мама, мне даже представить страшно. Они оба этого не заслужили.

Единственный, кто должен был мучиться и нести наказание, лежит в земле. Но я и его не могу ненавидеть. Смерти я ему бы не желала. А уж Саша точно этого не хотел.

И когда Химичев появляется на моем пороге в пятницу вечером, я успеваю себе проесть плешь, пытаясь понять, как мне теперь с ним общаться.

Мне срочно нужен новый лифт, только с кнопками и безопасный. Я хочу понимать, что будет дальше.

— Привет.

— Привет.

Мы здороваемся. Я — натянуто, а Саша, как всегда, вежливо и доброжелательно.

На Саше новые темно-серые джинсы и черная футболка. В руке пакет.

Сама перед ним стою в белых носках с подворотом, ведь умудряюсь мерзнуть даже летом. И на мне опять тот дурацкий махровый халат, из которого я выросла лет в двенадцать. Выбросить жалко, да и ему сносу нет. Выцветший после многих стирок халат едва попу прикрывает, и на груди приходится сильнее его запахивать, потому что в лифчике она кажется еще больше.

Но сегодня я хотя бы в лифчике… И Сашатудане смотрит.