Книга Острые предметы, страница 159 – Юлия Устинова

Я утираю слезы и тоже шагаю за черту.

— Я тебя не стращаю, — вывожу так взвешенно, как только могу. — Но мы с Мишей тут тоже прописаны. Я за все плачу. Я тут хозяйка.

— Судиться станешь? — понимает, к чему веду.

— Хочешь, чтобы до этого дошло? — огрызнувшись, жгу ее взглядом.

— Это он тебя научил? — прищурившись, выдвигает предположение — по себе, видимо, судит. — Уркаган этот? — Я молчу, и она сама с собой соглашается, активно кивая: — Он… Он… Да он же конченный! Разве кто нормальным оттуда возвращается? А это еще боксер бывший. Вообще мозги отбитые! Запудрил тебе голову, лапши навешал, а ты и рада! Квартиру, наверное, решил оттяпать, тварюга! Ты документы на квартиру проверяла? Все на месте?!

— Господи, мама, — я истерично смеюсь в голос. — Ты бы себя послушала только.

— А что я не так сказала?! — ее задевает мой смех. — Если своего ума нет, так хоть мать послушай!

— Ты издеваешься? Слушать тебя? Мать? Ты вспомнила, что ты моя мать? — я снова прыскаю, но так же быстро злое веселье покидает меня. — Скажи, зачем ты меня вообще на свет родила?

Апатично смотрю на нее, сидящую в каком-то метре, но такую далекую и чужую женщину.

— А ты своего… зачем? — что-то мелькает в ее взгляде. Стыд? — Я хотя бы от мужа… — и она его прикрывает. — А ты…

У мамы свои защитные механизмы. Лучший — нападение. И я поступаю аналогично.

— А ты?! — вскочив, ору на нее. — А ты?! От мужа! А толку?! — верещу во всю глотку.

Мама снова вся сжимается, опасаясь, что я ее поколочу.

Всерьез боится. Видимо, годы побоев возвели это ее скукоживание в ранг основного инстинкта.

Я отхожу от нее подальше и обхватываю себя руками.

— Ну почему ты такая? Ну почему? Что я тебе плохого сделала? От тебя же никакого житья, ни в детстве, ни сейчас!

— Мне теперь сдохнуть, что ли, чтобы тебе тут хорошо жилось со своим уголовником?! — с красным лицом отбивает.

— Да когда мне хорошо жилось?! — я трясу головой. — Что ты знаешь о том, как мне жилось?! Что ты вообще обо мне знаешь?!

Больше не могу сдерживаться. Мне так больно и плохо, что я начинаю рыдать — бурно, в голос, с надрывом.

— Жень… Женька… Ну… Куда мне? Ну мне-то теперь куда?! Где мне жить? — растерянно сокрушается мама с жалким, затравленным видом.

— Да живи!

Махнув на нее рукой, я выбегаю из комнаты, а спустя еще пару минут возвращаются мои родные любимые…

Евгения

Я уже по дебильной традиции встречаю Сашу заплаканная.

И он встревоженно бросает через порог:

— Что такое?

Взглядом на пожитки указываю:

— Мама пришла.

Прошептав, забираю собаку и даю остальным больше пространства.

Саша заводит Мишку и, пока снимает с него куртку и обувь, чернее тучи становится.

— Место, — Биму строго командует, когда тот, поскуливая и нетерпеливо переступая лапами, слишком активно себя вести начинает.

Пес поджимает хвост, усевшись на свой коврик. И я бы сейчас тоже с удовольствием куда-нибудь заныкалась.

Не знаю, чего ожидать от мамы, от Саши. У меня просто больше нет сил для еще одной перепалки. Я не хочу ругани. И не хочу, чтобы Саша во всем этом участвовал, чтобы Мишка видел и слышал, как я кричу на мать.

С замирающим сердцем наблюдаю, как Саша заходит в комнату.

— Приветствую, — он кивает маме, поглаживая себя по затылку. — Представляться нет необходимости?