Книга В порядке исключения, страница 64 – Юлия Устинова

В четыре часа Дима снова выходит на балкон, чтобы покурить. Я накидываю на себя плед и присоединяюсь к нему.

— Дай мне тоже, — тяну его за локоть.

— Ты же бросила, — удивляется.

Я обвожу вокруг его талии край пледа.

— Да я и не начинаю. Просто блажь.

— Одну затяжку, блажь, — строго предупреждает.

— Тебя забыла спросить, — я усмехаюсь.

Дима приближает ко мне сигарету, но сперва требует плату, наклонившись и закинув руку мне на плечи, чтобы подтянуть плед и теснее завернуть нас в него.

Я обвиваю его шею руками.

Горьковатый вкус табака на Димином языке подпитывает ощущение тихой печали от приближающейся разлуки.

Кажется, что мы попрощались больше, чем необходимо. Но этот поцелуй уже не о прощании. Он о согласии и понимании.

Так целуются люди, которые точно знают, что эта ночь — последняя. А раз так — то и гори оно всё огнём.

После поцелуев на балконе мне снова хочется ему отдаться. Или оттрахать его самой. В своем единодушии мы делаем и то, и другое.

А в половине шестого утра я провожаю Диму без лишних слов и сожалений, лишь крепко обнимаю и прошу, чтобы он берег себя. Он просит меня о том же.

Когда он уходит, я не чувствую пустоты впервые за долгое время. Я чувствую благодарность.

На тесте две полоски.

Такие яркие и неотвратимые в своей четкости, что даже меня мутить начинает.

Результат яснее ясного.

Я было открываю рот, чтобы озвучить его, но не могу вымолвить ни звука.

Бледная Дашка, дергая заусенец, сидит на крышке унитаза и даже не смотрит в мою сторону.

— Положительный, Даш, — я кое-как выговариваю.

Сестра зажмуривается и беззвучно всхлипывает, все ее тело сотрясает крупная дрожь, после чего она начинает плакать в голос.

— Мама меня прибьет… И папа. Да они меня… — сквозь горючие слезы выводит она.

От ее рыданий со мной тоже случается маленькая истерика.

Так жалко дурёху, что сердце колет.

Не знаю, что делать? Как её утешить?

Всё, на что меня хватает, лишь тупо гладить девчонку по спине.

— Ты говорила ему, что у тебя задержка, Даш? — пытаюсь хоть как-то переключить её. — Парню своему?

Заливаясь слезами, она трясет головой.

— Нет ещё.

— Надо сказать.

— Я не знаю, что мне делать, Света! Как я теперь буду?!

— Вот и решите вместе, как вы, — я делаю акцент, — теперь будете.

— Я все равно не буду рожать! — бросает она гневно.

— В любом случае, парень должен узнать и быть рядом. Что бы ты не решила.

В идеале, безусловно, должен. А там кто его знает?

Парня своего Дашка нам не показывала. Вот и дотихушничалась.

— Я на аборт пойду. Ты маме только не говори, ладно? — Даша громко высмаркивается в отмотанный кусок туалетной бумаги.

Я оторопело замираю.

Можно ли смолчать о подобном? В праве ли я?

Сестра, конечно, не малое дитя, но у нее есть мать и отец, для которых она навсегда останется их ребёнком.

Будет ли правильным с моей стороны — скрыть от них такое?

Если Иринка потом узнает, что я была в курсе, она, как минимум, сильно обидится; и я ещё и крайней останусь, что не сообщила или что не отговорила.

Но я не столько за себя переживаю. За Дашку боязно. Вдруг потом пожалеет? А если осложнения?

И ведь даже посоветоваться не с кем.

Приходит идея позвонить Любе. Из нас всех она самая взрослая.

Я прошу Дашку умыться, делаю ей теплый сладкий чай, а сама под предлогом, что нужно вынести мусор, иду звонить старшей тётке.