Книга В порядке исключения, страница 39 – Юлия Устинова

Есть в этом что-то первобытно-притягательное.

— Ты на меня пялишься, — усмехаясь, бросает Семёнов.

Он же в очках и, видимо, все это время наблюдал за тем, как я его разглядывала.

— Чего? — фыркаю я, стараясь выглядеть равнодушной, хотя между бедер всё ещё гудит от этого тягучего, почти электрического напряжения. — Я просто думаю, как ты потом отмываться будешь, чушка?

— Есть баня, — вздернув очки на лоб, говорит Дима. — Пойдешь со мной?

— Официально заявляю, это самое грязное второе свидание в моей жизни, — уклончиво отвечаю я.

— Я старался. — Парень усмехается, качает головой, будто прекрасно понимает, что я прячу за своей иронией — возбуждение, предвкушение, азарт. — Кинь в меня водой, пожалуйста, — просит он.

Я бросаю Диме бутылку. Запрокинув голову, он с жадностью припадает ртом к горлышку.

Я помню, какой на вкус его язык и губы, и то, каким он может быть нахальным. Но сегодня все по-другому. Не считая поцелуя в щеку при встрече и нескольких невинных касаний, Дима не предпринимал попыток дотронуться до меня. Такое ощущение, что это теперь он меня маринует.

Я и сама не собиралась запрыгивать на Диму при встрече или с порога деревенского дома падать на его член, но хотя бы потискаться мы бы могли.

И, если это тоже какой-то его коварный замысел по соблазнению меня… то так даже интереснее. Ведь в эту игру можно играть вдвоем.

— Всё, Свет, бросай это дело, — распоряжается Дима, глубоко засаживая черенок лопаты в землю.

— Как всё? — удивляюсь я. — А остальное?

После того, как Семёнов подловил меня на том, что я пялюсь на него, мы убрали всего один ряд.

— Да хер с ним, — Дима утирает лоб рукавом футболки. — На следующей неделе приеду.

— Ты погоду на следующую неделю смотрел? Похолодание и дожди. Даже заморозки в отдельных районах обещают, — сообщаю я.

— Ну и хер с ним, правда, — повторяется он, посмеиваясь.

— Совсем, что ли? Это же столько труда! Твоего труда! Давай копай, блин! — подстегиваю его возобновить работу.

— Не-не. Всё, Свет. Харош, — Дима отрицательно машет головой.

Подойдя, он забирает у меня полупустое ведро. Я пожимаю плечами, избавляясь от перчаток.

— Как хочешь.

Мы направляемся во двор, проходим через покосившуюся калитку, которая ведет на “зады”, к полю, и Дима высыпает содержимое ведра в общую кучу в одной из хозпостроек.

— Вот это всё — тебе, — указывает на кучу.

— С ума сошел?! — прыскаю я. — Куда мне столько?

— Не знаю, — он тоже смеется. — Жарь, парь.

— Я могу взять, но немного. Хранить тоже негде. Меня и родственники всем снабжают. У обеих теток свои дома, так что… А тебе, разве, некому отдать? Родителям?

— Да нет никого, — отвечает Дима. — Меня же бабушка воспитывала с двенадцати лет.

— А-а… А где все? — растерянно спрашиваю я.

— Погибли. У нас дача была. Угорели при пожаре. Я тогда был в лагере. Вот так и… остался.

— Ужас какой. То есть… Извини, — я зажмуриваюсь, ругая себя за оплошность. — У меня нет слов.

— М-да, — угрюмо произносит Дима, заполняя возникшую паузу.

И до меня вдруг доходит: Дима не просто бабушку потерял, а лишился последнего близкого человека, и он всё ещё горюет.

— Забери, Свет, ладно? — он прочищает горло, возвращаясь к тому, чтобы сплавить мне часть своего урожая. — Или пропадет. Мне ещё вон с тем надо разбираться, — делает неопределенный жест. — И завтра спи с утра. Я сам. А-то, наверное, думаешь, нахрена подписалась, да? — он чуть улыбается, разворачивая бейсболку козырьком назад.