Книга Псарыня-боярыня и Серый полуволк, страница 22 – Екатерина Нагорная

— Ах ты воин с косой, глаза-вишни!

Ишь ты, смешно ему! Смущение быстро сменилось на возмущение. Стала я из рук боярских вырываться, а Пересвет всё ухмыляется:

— Тише, тише, псарыня Ярослава! Ты же на ногах стоишь еле-еле, а всё буянишь.

Ах ты ж, зараза какая, а? Смешно ему. Да я... Взгляд упал на покусанные руки и снова, здравствуй, занавесочка.

* * *

Кто-то бережно мазал мои раны какой-то пахучей мазью, накладывал повязку. Руки явно были мужские. Неужели боярин решил лично поухаживать? Я даже подсматривать не хотела — а то опять хиханьки свои начнёт, всё испортит. Так и лежала, размышляя, если у них тут что-нибудь противостолбнячное, а ещё от бешенства бы укольчиков. Кто его знает, что с этими дурацкими собаками случилось. Когда, по ощущениям, перевязка закончилась, я медленно открыла глаза, намереваясь бросить на Пересвета благодарный взгляд, но...

Благодарный взгляд достался Хнышу. Чёрт...

— Я тут, это... — смутился помощник и коллега. — Я тут снадобье тебе на раны положил. Заживёт, как на собаке, ага.

Ну почему это оказалось так смешно? Я посмотрела на заалевшего Хныша и расхохоталась. Он сначала насупился, а потом тоже засмеялся. Ох... Это нервное, просто нервное.

Хуже всех пришлось бедняге полуволку. Серого рвали всерьёз.

Когда игры в мёртвую царевну закончились, я рванула к нему, мысленно отвешивая самой себе крепкие подзатыльники за бессердечие и моральную распущенность: «Что ж ты за человек такой, Нечаева? Одни мужики на уме, а там...» Серый лежал весь перевязанный, благоухая кровью, псиной и тем же самым снадобьем, что лечило сейчас мои руки.

— Как ты, Серенький? — я опустилась на колени, ощупывая, осматривая, пытаясь понять, насколько всё плохо.

Полуволк слегка шевельнул хвостом, потянулся к моей руке и тоненько заскулил:

— Бо-о-ольно!

— Я понимаю. Кости целы? Что там под повязками твоими? Что псари говорили?

Серый снова застонал. Сердце замерло на полустуке и камнем ухнуло куда-то под желудок. Я прижалась лбом к лохматой полуволчьей башке:

— Ты держись, дружочек, ты выздоравливай. Ты мне очень нужен, понимаешь?

Я очень-очень старалась не разреветься: потерять второго за полгода... О первой, которая там, ну... Нет! Не думать! Не вспоминать! Держись, Ярослава, держись — не надо!

Вернулся Хныш, посмотрел на всхлипывающую меня и едва живого Серого и сказал:

— Да там не так плохо всё. Жить-то будет. Порвали, конечно, не без этого, так заживёт... Как на собаке... Сам же говорил.

Слёзы испарились. Серый как-то смутился, прикрыл глаза и прикинулся неживым, ну или спящим. А я недоумённо воззрилась на помощника:

— Так ты знаешь, что Серый говорящий?

Теперь смутился Хныш:

— Это... Ну да. Он щенком ещё пытался слова разные сказывать.

— И ты никому не сказал?

— А зачем? Стали бы лохматого на цепи водить, на ярмарках диковину показывать. Не дело это.

— Неужто думаешь, что боярин на такое недоброе дело способен?

— Дак чего боярин? Один знает, другой, а там и всем ведомо. Сведут со двора — дурень же совсем. Кому от это хорошо будет?

На дурня Серый обиделся. Хотя Хныш был совершенно прав, что уж там. Я вскочила на ноги — ладно, чуть-чуть кряхтя, поднялась — и порывисто обняла помощника:

— Значит, секрет, друже Хныш?

— Значит, секрет, псарыня Ярослава.