Книга Пожалеешь, что предал, страница 45 – Лу Берри

Я могла, наверно, простить многое. Люди ошибаются, влюбляются, остывают, уходят. Это больно, но случается.

Только Петя не просто ушёл.

Он, по сути, уничтожал меня несколько лет кряду. Смотрел так, будто рядом с ним находится не женщина, которую он когда-то любил, а неудачная деталь интерьера, которую почему-то всё никак не удаётся заменить. Стеснялся меня. Высмеивал. Сравнивал. Заставлял каждый день чувствовать себя недостаточно красивой, недостаточно умной, недостаточно хорошей для его новой жизни.

А потом появилась Анжела.

И, что гораздо важнее — ребёнок.

Нет, забыть это я бы не смогла. Не смогла бы жить, зная, что у мужа на стороне растёт сын.

Наверно, следовало сразу сказать Пете, что он зря старается. Не позволять ночевать под окнами, копать этот несчастный туалет, смотреть на меня влюблёнными глазами и надеяться.

Но я не сказала.

Потому что мне хотелось видеть его страдания.

Признаваться себе в этом было неприятно, но теперь я могла это сделать.

Да, мне хотелось, чтобы Петя мучился. Чтобы плакал, просил прощения, цеплялся за малейшую надежду. Чтобы на собственной шкуре прочувствовал хотя бы часть того, через что заставил пройти меня.

Я собиралась позволить ему надеяться, а потом эту надежду отнять.

Так же легко, как он отнял у меня всё, чем я жила.

Но сегодня что-то изменилось.

Я видела, как Петя работал до изнеможения и ни разу не пожаловался. Видела, как он смотрел на Аглаю. Как ревновал меня к Илье, пытаясь скрыть это за сжатыми челюстями и громкими словами.

Я видела его глаза.

Так Петя смотрел на меня когда-то давно, когда мы только начинали жить вместе. С желанием. С нежностью. С тем особенным теплом, которого я давно от него не видела.

Теперь оно вернулось.

Только мне оно больше было не нужно.

И вдруг расхотелось играть. Мстить. Давать ложную надежду только для того, чтобы потом с наслаждением растоптать её.

Наверно, потому что я больше не хотела ему уподобляться.

Я отошла от окна и вернулась в дом.

Из комнаты донёсся радостный вскрик Аглаи.

Я заглянула туда и остановилась. Дочка сидела прямо на полу среди разорванной упаковочной бумаги. Я поняла, что это был тот самый свёрток, который Петя утром оставил на траве…

— Мам, смотри!

Дочка показала мне куклу, которую достала из упаковки. Она подняла её повыше, и на ее лице расцвела такая счастливая улыбка, что у меня защемило сердце.

— Он не забыл, — быстро проговорила Аглая. — Я мечтала об этой кукле! Я ему давно о ней говорила… Он не забыл, мамочка. На ней даже именно то платье, которое мне больше всего понравилось!

Я присела рядом и погладила дочь по волосам.

Мне хотелось надеяться, что Петя меня услышал. Что он понял, Аглая — это то чудо, которое мы оба должны сберечь. Мне хотелось надеяться, что он больше никогда не причинит ей боли.

Не исчезнет. Не заставит снова сомневаться в своей любви.

Немного подумав, я осторожно сказала…

— Наверно, папа тебя на самом деле очень любит.

Аглая ничего не ответила. Только одной рукой прижала к себе новую куклу, а другой подхватила обезьянку, которую принёс Илья.

И обняла обе игрушки сразу.

Я смотрела на неё и думала, что, возможно, хотя бы здесь ещё не всё потеряно.

Не для нас с Петей.

А для отца и дочери.

* * *

Петя вернулся через четыре дня.

Я увидела его через окно, когда он вошёл в открытые ворота и направился к дому. На этот раз выглядел вполне прилично — чистая рубашка, брюки, гладко выбритое лицо. Только под глазами залегли тени, а в руках была какая-то папка.