Книга Свадьба бывшего, страница 8 – Ольга Слободская

Я разложила на столе образцы, планшет с портфолио, блокнот с вопросами, которые всегда задаю на первой встрече (история знакомства, любимая музыка, кого нельзя сажать рядом), и посмотрела в маленькое зеркальце из косметички. Лицо было ничего. Усталое, но ничего. Тридцать один год, тёмно-русые волосы, собранные в низкий узел, серые глаза, которые мама называла «как у отца», и в её устах это никогда не было комплиментом. Пятно на манжете я подвернула внутрь, и его почти не было видно.

Нина Аркадьевна написала в десять пятьдесят: «Катенька, я не смогу, давление. Молодые будут сами. Они в курсе. Простите». Я ответила, что всё понимаю и пусть поправляется. Это было даже к лучшему. С молодыми всегда проще, когда рядом нет тех, кто платит.

Без пяти одиннадцать к ресторану подъехала чёрная машина, большая, с тонированными стёклами, из тех, которые паркуются так, будто тротуар им должен. Я не разглядывала её. Я пила американо и смотрела на теплоход, который разворачивался у причала, и думала, что надо бы когда-нибудь свозить Мишу по Волге до Макарьева, он давно просит. Потом я услышала шаги по деревянному настилу террасы, лёгкие женские, на каблуках, и тяжёлые мужские, и голос официанта: «Добрый день, у вас бронь?» И женский голос, который ответил: «Нас ждут. Вон, в углу».

Я поставила чашку и встала, как положено, и улыбнулась той улыбкой, которую репетировала перед зеркалом три года, пока она не стала моим вторым лицом.

Первой шла Алина.

Я узнала её сразу, хотя за семь лет она изменилась: похудела, постриглась под каре, которое ей очень шло, и стала одеваться так, как одеваются женщины, у которых есть время и деньги думать об одежде. На ней было светлое льняное платье и сандалии на тонком каблуке, бежевые, как сказала бы Зоя Петровна, «невеста, к нам», и на безымянном пальце левой руки у неё блестело кольцо с камнем, который в солнце вспыхивал так, что больно было смотреть. Она шла ко мне с той же улыбкой, что и я, рабочей, вежливой, и где-то на середине террасы эта улыбка у неё на лице застыла, будто в механизме что-то заело. Только на долю секунды. Потом улыбка пошла дальше, как ни в чём не бывало. Я потом много думала об этой доле секунды и так и не решила, удивилась она тогда или нет.

А за ней, на шаг позади, засунув руки в карманы светлых брюк и глядя в телефон, шёл Макс.

Он поднял голову, когда до моего столика оставалось метра три, и увидел меня. Я видела, как он меня увидел. Он не остановился и не замедлил шаг, у него вообще ничего не изменилось в лице, только телефон он медленно опустил в карман, а руку оттуда больше не вынул.

У меня было много профессиональных правил, и в ту секунду я не вспомнила ни одного.

Терраса, Волга внизу, теплоход, липы, официант с тряпкой, всё это осталось на месте, но словно отъехало на несколько метров назад, как декорация на сцене. Я стояла и держалась рукой за спинку стула, и спинка была горячая от солнца, и я чувствовала эту горячую пластмассу ладонью очень отчётливо, отчётливее всего остального. Я подумала, что надо что-то сказать. Я подумала, что надо уйти. Я подумала, что у меня на счёте сорок тысяч рублей, а миллион двести уже ушли Гарику, Зое Петровне, флористам и фирме «Шатёр-НН». Это была самая трезвая мысль за всё утро, и от неё у меня похолодели ноги.