Книга Межгорье, страница 170 – Юлия Устинова

— Ладно. Но сейчас я хочу, чтобы ты заткнулась и ни о чем не думала. Я с тобой. Я внутри тебя. И я больше никуда не уйду… — Удовольствие затягивает. — М-м, блядь, как же с тобой…

После того, как мы взрываемся и разлетаемся на куски, а потом обнимаемся, лежим, гладим и тремся друг о друга, чтобы попытаться заново собраться, проходит не одна минута. Но в конце концов эйфория после секса рассеивается, и между нами снова виснет напряжение.

Конечно, Вика встретила меня очень тепло, вернее, горячо, и мы даже не выносили друг другу мозги. А ведь я думал, придется долго уговаривать ее выслушать меня, но она удивила. Правда тот полуголый парень в татуировках в квартире ее матери чуть было все не испортил.

Ладно. Это я чуть было все не испортил.

А теперь мы лежим в ее постели, что до сих пор кажется чем-то сюрреалистичным, и мне хочется столько всего ей сказать. С чего бы начать?

— Если бы я тогда не ушел… Что бы было? Ты бы все равно уехала, правда?

— Правда.

— Так ты этого хотела? — я делаю рукой неопределенной жест.

— Нет. Я хотела остаться с тобой, очень, но… тогда, мне казалось, что у нас ничего не выйдет.

— А что теперь изменилось?

— Черт его знает.

— Офигеть, ты трудная.

— Прости меня. Я ворвалась в твою жизнь и все перевернула.

— Это точно.

— Что… теперь? Какие у тебя планы?

— Я реально похож на человека с планами?

Вика пожимает плечами. Я тянусь к ней и целую.

Потом, может быть, я расскажу ей, как ехал автостопом сам не зная куда.

Это были дерьмовые деньки.

Я был взбешен, растерян, чувствовал себя чужим среди чужих и чужим среди своих — в тот момент казалось, что больше нигде для меня не осталось места.

На М-4, где-то под Воронежем, водителя фуры, с которым я ехал, остановили полковые. Объявили какой-то план “Перехват”, тормозили всех подряд, а тут я без документов.

Стали спрашивать, кто такой, откуда, куда направляюсь. Само собой, я того любопытного сержанта сразу нахер послал. Меня приняли за оскорбление сотрудника власти и задержали для установления личности. Я, конечно, мог и дальше создавать себе проблемы, но сидеть в обезьяннике — такое себе удовольствие. Пришлось экстренно учиться быть вежливым. Я попросил дежурного связаться с моим крестным, потому что звонить отцу точно бы не стал. На тот момент я бы лучше сгнил в изоляторе, чем обратился к нему за помощью.

Крестный офигел, конечно. Даже не поверил сначала, но как мой голос услышал, начал угорать. Вечером за мной приехал его ординарец.

Где-то неделю я прожил на даче у Петровича. А потом он сам ко мне вырвался и давай на уши приседать. Мол, что за детский сад, возвращайся домой, мирись с отцом и все такое.

Отец сам порывался приехать, но я сказал крестному, что, если он тут появится, я сразу свалю. В общем, вел себя как инфантильный кусок дерьма. И на даче сидеть у него тоже больше не мог. Я себе места не находил, настолько мне было хреново. Крестный понял, что со мной бесполезно говорить, подсуетился с паспортом, оставил пачку пятифанов и телефон. Я взял документы, немного налички и ушел…

Остаток весны провел на Волге. Один дед-рыбак предложил мне кров в обмен на то, что я подлатаю ему крышу. Каждый день я пилил, строгал, ворочал стропила и доски. Рано утром и вечером мы ходили на разливы и на секретные дедовские ямы. У сазана шел жор, и я просто охреневал от того, какие там водятся трофеи. Хотя старик и называл мелочью все, что меньше восьмерки.