Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 40 – Полина Раевская

Тяжелое, напряженное, застывшее на грани, словно еще немного, и он кого-нибудь башкой об парту приложит. У меня моментально пересыхает во рту и в то же время внутри что-то щелкает, переключая тумблер со стыда и унижения за ту ночь, когда я сверлила взглядом одну галочку, на удовлетворение.

В конце концов, я ведь сама еще в воскресенье стояла перед зеркалом в этом белье и думала: «Смотри, Тимурка, какую женщину ты просрал». Ну, вот, пусть посмотрит и в полной мере осознает.

Под влиянием столь стервозных мыслей паника медленно сменяется чем-то другим — острым, дерзким, почти азартным, и я вдруг начинаю понимать Степаниду.

Оказывается, это и правда чертовски приятно — выводить из себя мужчину, который умудрился царапнуть твою гордость. А то, что фирменное Тимуркино «похер» сейчас не такое уж и «похер» — очевидно. Мингаров выглядит так, словно уже грохнул половину аудитории. И знаете что? Мне это нравится.

Я медленно выпрямляю спину, расправляю плечи и поправляю бумаги на столе так спокойно, будто каждый день веду пары в кружевном белье. В этот момент приходит четкое понимание — никуда я позорно не сбегу. О, нет! Как говорится, стыдно, кому видно, так что пусть теперь мучаются.

Уголок моих губ дергается, совсем чуть-чуть, почти невинно. Ой, кажется, кто-то злится, отчего становится совсем уж до неприличия хорошо. Перевожу взгляд на старосту, недовольно поджавшую губы, как всякая ханжа-заучка и, хмыкнув, произношу ровно:

— Итак, мы остановились на отсутствующих. Староста, кого сегодня нет?

— Отсутствуют Галкина и Кудряшов, — быстро отзывается Склярова, старательно глядя куда угодно, только не на меня.

Я киваю, делая пометки в журнале, а сама буквально кожей чувствую прожигающий, требующий к себе внимания взгляд.

Да что ж ты так смотришь-то, а? Несколько дней морозился, а теперь раздевает глазищами наглыми, будто ни в чем не бывало. Хотя, будем честны, в нынешней ситуации раздевать меня особо и не нужно. Мысль настолько идиотская, что я едва сдерживаю смешок. Закрываю журнал и медленно поднимаюсь из-за стола. Облокачиваюсь бедром о край парты, машинально скрещивая ноги так, что тонкая ткань халатика окончательно перестает хоть что-то скрывать.

По аудитории, словно новая волна проходит: кто-то кашляет, кто-то — роняет ручку, а Тимур даже не пытается делать вид, что не смотрит.

Черные глаза медленно скользят по моим ногам, упакованным в чулки, по талии, груди… Так неторопливо и нагло, что у меня внутри снова все вспыхивает, как тогда — в ту ночь. И это невыносимо бесит. Да какого ж черта я так на него реагирую после всего? Где моя гордость?!

— Мингаров Тимур Алексеевич, — произношу нарочито медленно, растягивая каждую букву. Он лениво поднимает взгляд и смотрит мне в глаза без единой капли смущения.

— Да, Арина Николаевна? — насмешливо приподнятая бровь и абсолютно спокойный голос, но между нами в этот момент будто искра проскакивает. Хотя нет, какая к черту искра, когда тут уже коротит полноценную линию электропередач.

«Мудак!» — цежу мысленно, глядя в его невозможные глаза, а он, будто слышит. Медленно проходится по мне взглядом еще раз и едва заметно усмехается, мол, что такое, зай, тебя задело?

Сволочь.

Пауза затягивается. Студенты начинают непонимающе переглядываться, явно чувствуя, что происходит что-то странное, но не улавливая что именно. Я первой разрываю этот зрительный поединок.