Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 184 – Полина Раевская

Стоит двери закрыться за последним студентом, оставляя нас с Чернышовой наедине, Лика поднимается со своего места и обведя меня тем самым оценивающим взглядом, какой бывает только у соперниц, замирает напротив. В каждом ее движении, в каждом вздохе читается злорадство и торжество. Она не просто довольна, она упивается тем, что сделала, а мне хочется исчезнуть, но я напоминаю себе, что не сделала ничего такого, из-за чего должна сейчас виновато сгорбиться и позволить этой сучке пройтись по мне катком.

Да, Тимур изменил ей со мной, но, если бы я знала, что он не свободен, ничего бы не было. Как минимум, потому что уважаю себя. Чернышова таким похвастаться явно не может, ибо сливает свою боль не на причину, а на следствие. Впрочем, типичная реакция жалкой бабы, намертво вцепившейся в мужские портки. Странно, а мне казалось, зумеры проработанные, преисполненные идеологией любви к себе, но нет, ничего не меняется.

Вздохнув тяжело, смотрю на Лику с высоты своего роста и даю отмашку, мол, давай, детка, жги.

— Хочешь мне что-то сказать?

— Думаю, ректорат сделает это за меня. Мне вас просто жаль, — подчеркнуто-вежливо отзывается она с улыбкой, похожей на оскал.

Ой, господи ты боже мой, сколько пафоса! Прямо Реджина Джордж на минималках.

— Жаль? — уточняю просто потому, что не знаю, что еще тут сказать. Не думала, что она будет разыгрывать свою карту таким образом.

— Конечно, — продолжает она сиропить, — стать посмешищем на весь университет — это печально. Тиме-то все сойдет с рук, он еще красавчиком будет, трахнувшим преподшу, а вот вам уже не отмыться.

Что ж, по факту и по больному, но я не подаю виду, держу удар, только сильнее сжимая пальцы на краю стола.

— А ты за мою чистоту переживаешь или что?

— Я переживаю за чистоту своего учебного пространства, — чеканит она с таким апломбом, что заучка Гермиона Грейнджер курит в сторонке. — Знаете, Тимур мне все рассказал, когда просил прощения. И у меня только один вопрос — вам самой не стремно вешаться на студента, отчаянно предлагая себя? Где ваше достоинство? Или вы так пытаетесь запрыгнуть в последний вагон уходящей молодости?

— А твое где? Тебе вроде в вагон прыгать не надо, чтоб терпеть скотское отношение, лишь бы мужика удержать.

— Вы ничего не знаете о наших отношениях! У нас просто был сложный период, поэтому Тимур и повелся, а так он бы никогда…

— Ты себя этим утешаешь? — не могу не уколоть вновь. В груди нестерпимо жжет, ибо это «просил прощения» ощущается, как нож под ребрами, который медленно проворачивают. В целом, эти попытки воззвать к моей совести — нелепы.

Это насколько надо быть зашоренной дурой в свои двадцать, чтобы нести такую чушь! Нет, я все понимаю: тебе больно, тебя предал любимый человек, и хочется сатисфакции, но господи-боже, к чему этот спектакль передо мной?! Что она пытается и кому доказать? Себе, что Мингаров не такой, а просто я — змея, разлучница, — воспользовалась случаем?

— Мне не нужно себя утешать, это сделает Тимур сегодня ночью, — будто читая мои мысли, подтверждает она каждую. На мгновение я перестаю чувствовать собственное тело, смотрю в эти злобные, практически прозрачные глаза и диву даюсь.

— У тебя, смотрю, совсем гордости нет.

Лика вскидывает подбородок.

— Одна ошибка — не приговор.