Книга Мастер теней и его пленница, страница 71 – Эла Завейская

Снова ложь.

— Подол длинный. Рози подколола его булавками и испугалась, что не успеет подшить к завтрашнему вечеру. — Я пожимаю плечами. — Она вечно чего-нибудь боится.

— Вечно, — соглашается Морвен.

Она подходит к столу и проводит пальцем по краю точильного камня.

— Я слышала, у себя ты рисовала, — говорит она. — Глаз у тебя острый. Что ты видишь в этом узоре, дитя?

Она слышала. Про вывески и логотипы я рассказывала Дэвиану по дороге вниз, с гребнем в волосах.

Теперь главная ложь.

Я улыбаюсь. Беру прядь у виска и накручиваю на палец.

— Ветки и иней, — говорю я. — Красиво блестит. Я рисовала вывески для пекарен, леди Морвен: булки, кофе, котиков с усами. В здешних узорах я ничего не смыслю.

Морвен смотрит мне в глаза. Я смотрю ей в глаза. Ресницы у неё белые и лежат неподвижно.

Морвен тепло улыбается. Моей лжи она не слышит.

— Иней в этом узоре сходится к середине, — говорит она. — Так его задумали.

Ладони у меня холодеют.

Морвен поворачивается к тёмному окну.

— За сто лет у Зимы родилась лишь королевская дочь, Ева, — говорит она тихо. — А в этих коридорах ты хоть раз слышала детский плач?

— Ни разу.

— Ни разу, — повторяет она. Пальцы у неё сжимаются на краю стола и разжимаются.

Потом она оборачивается, и лицо у неё снова доброе.

— Завтра Совет ждёт тебя у Чаши.

— Я приду.

Это правда. Глаза у Морвен теплеют.

— Ты добрая девочка. — Она идёт к двери, и тени на пороге вжимаются в косяк. На пороге Морвен оглядывается. — Отдохни, дитя. Долгая ночь всё расставит по местам.

Дверь закрывается. Шаги уходят по галерее, неторопливо.

Я задвигаю засов и прислоняюсь к двери спиной. Колени подгибаются, и я сползаю по дереву на пол.

Руки трясутся. Я прикусываю ладонь, чтобы не издать ни звука: гребень у виска слушает. Рукава темнеют от манжет вверх, до плеч. Теперь можно.

Связь закрыта с полудня. Я её открываю.

Я разжимаю то, что сжимала весь день, и мой страх уходит к нему весь, разом: Морвен у стола, её пальцы у моего виска, её «так его задумали» и её белые ресницы.

Второе сердце снова стучит у меня под рёбрами, частит и сбивается.

«Ева». Его голос у меня в голове, хриплый. «Где ты?»

«У Клео. Она ушла».

«Кто?»

Тени на пороге поднимаются.

Они лезут в щель под дверью, в щели между камнями. Чёрное ползёт по стене вверх, в угол у окна, и сгущается там. Темнота в углу растёт: мне до плеча, до потолка. Из неё выходит Дэвиан.

Рубашка на нём расстёгнута, и белые ветки расползлись по груди ниже, чем днём. Он дышит рывками.

Он падает передо мной на колени. Холодные ладони ложатся мне на лицо.

— Кто? — рычит он вслух. Клыки у него удлиняются.

Я прижимаю пальцы к его губам. Вынимаю гребень из волос, показываю ему и оставляю на столе Клео. Дэвиан проверяет тенями пустой коридор, и мы выходим, не произнеся ни звука. Его покои недалеко; он закрывает дверь за нами и кладёт две тени у порога.

— Гребень слушает, — говорю я ему. — В просветах узора спрятано солнце, то же, что на жетонах светлых у круга. Розалин днём сказала: «Оно слушает». Гребень мне подарила Морвен. Только что Морвен стояла у стола Клео, и спрашивала, что я вижу в узоре.

— Кайрен сказал: Хранительница, — отвечает он. — Программу сосудов принесла ему Хранительница. Клятву на рассветном Совете потребовала тоже она.