Книга Мастер теней и его пленница, страница 42 – Эла Завейская

Ева назвала мне своё истинное имя. Сказала между делом и даже не поняла, что сделала.

А я понял. И никому не позволю узнать это имя.

Ева

Он уходит на разведку на рассвете, а к полудню я узнаю, что он чувствует меня за милю.

Грибы в саду светлеют, и в обсидиановой стене проступают его отражения. Все они застёгивают перевязь с ножами. Я лежу на животе, подбородком на его подушке, и смотрю, как ножи один за другим исчезают в ремнях. Он оборачивается.

— Спи.

— Куда ты собрался?

— По рунам. — Он затягивает ремень на голени поверх бинта. — «К королеве ведёт тень». Мои тени здесь тянут вниз. Сегодня я посмотрю, куда именно.

— Один пойдёшь?

— Да.

— Напоминаю: «и тот, кого она поведёт». Вести тебя должна я. Так написано на стене, а спорить со стенами в Подземье себе дороже.

— Поэтому сегодня я только разведаю, — говорит он. — Войдём мы вместе.

Он садится на край кровати и наклоняется ко мне. Холодные пальцы убирают волосы у меня со лба. Он смотрит мне в лицо, и губы у него приоткрываются. Я жду, что он мне скажет. Он закрывает рот, медлит и говорит:

— Ева.

Моё паспортное имя он произносит медленно, по слогам, и целует меня в висок.

— Что «Ева»?

— Запри дверь.

— Чем? Мои ключи носишь ты.

Он трогает карман на груди. Под чёрной тканью проступают бородки.

— Тогда открывай только мне.

Тени уходят за ним последними. Одна задерживается у меня на щиколотке, сжимает её и уползает под дверь.

Комната Шайры с рассвета стоит пустая. Моррис сидит на пороге и крошит в фонарь сухой гриб для жука.

— Где Шайра?

— У Шайры свои дела. — Он пожимает плечами. — Мне платят за дорогу, Е-е-ева. За Шайру мне никто не платит.

Я сажусь у окна, достаю из сумки гребень Морвен и расчёсываю волосы. Серебро цепляется за пряди, и я распутываю их по одной. Летом на даче бабушка расчёсывала меня на крыльце и пела. Я веду гребнем в её ритме и напеваю её колыбельную без слов.

Гхола в коридоре трёт пол. Он поднимает голову, моргает перепонками и снова трёт.

Моррис морщится.

— Что ты воешь?

— Колыбельную. Бабушкину.

— Наверху под это засыпают? — Он щёлкает ногтем по стеклу фонаря, и жук зарывается в крошки. — Я бы сбежал из колыбели.

— Ты сбежишь откуда угодно, если там перестанут платить.

— Поэтому я до сих пор жив.

Полднём Моррис зовёт час, когда гхолы меняют воду в купальне. В полдень я иду мыться.

Купальня в этом доме — грот в скале. Из трещины в чёрном камне бежит горячая вода, бассейн полон до краёв, и лишнее с бульканьем уходит в сток. Над водой стоит пар, на своде светятся мелкие грибы. Я снимаю платье. Зимняя ткань с утра держит серебро. Я складываю её на скамью и вхожу в воду по грудь.

Я сажусь на подводный уступ и закрываю глаза. Вспоминаю обсидиановую стену, его вопрос: «Можно?» — и то, как в конце концов он дождался моего ответа.

Внизу живота вспыхивает знакомый жар, и я невольно сжимаю бёдра.

— Дэвиан, — произношу я вслух.

Под рёбрами кто-то резко вдыхает. Это не мой вдох. В нём ночной холод и мокрая хвоя. Затем рядом с моим сердцем появляется второе биение — быстрое, испуганное.

Я открываю глаза. В купальне никого. Но каким-то невозможным образом я знаю: он далеко, за милю отсюда, у чужих ворот, и сейчас держится за стену.

Я сползаю с уступа в горячую воду по самый подбородок. Оказывается, здесь можно остаться одной и всё равно не быть одной.