Книга Пламя греха, страница 159 – Лаура Пеллегрини

— Если ты останешься здесь, я не смогу...

— Ты… ты созвал Четвёрку? — переспрашиваю неуверенно я. Такого не происходило уже очень много лет, задолго до появления Дона Розарио. — Что происходит?

Я отстраняюсь настолько, чтобы лучше видеть его лицо. Дамиано убирает свои объятия, и меня застаёт врасплох холодная дрожь.

«Видишь, что ты со мной делаешь? Ты согреваешь мне сердце, когда рядом».

— Я уверен, что-то замышляется.

Открываю рот для ответа, но тут же закрываю его. Я точно не тот человек, который может давать ему советы. Я всегда ненавидела эти братоубийственные войны; отцов, убивающих своих детей только ради власти или ради нескольких дополнительных площадок для торговли наркотиками. Семья — святое.

Пальцы Дамиано касаются моего лица, и я инстинктивно наклоняю голову, чтобы оказаться щекой на его ладони.

— Нельзя убить того, кого любишь, правда? — шепчет он, наклоняясь ближе.

— И что ты задумал? Издеваться надо мной всю вечность? Я верю своим словам.

— Значит, я должен предположить, что ты меня любишь. — Дамиано прижимает меня, обнимая одной рукой за талию, и я с абсолютной уверенностью знаю, что если мне когда-нибудь суждено умереть, я хочу сделать это именно так: рядом с ним.

— Если тебе нравится делать поспешные выводы, — улыбаюсь я.

— Больше похоже на признание, чем на поспешный вывод, не согласна?

— Меня захватило волнение момента, понимаешь, пистолет, выстрел, твоя жизнь в моих руках… Эти вещи оказывают определённое воздействие, понимаешь?

Дамиано смеётся, я смеюсь вслед за ним, и, боже, разве он не прекрасен, когда так смеётся?

— И потом, когда ты смеёшься, возможно, этот поспешный вывод даже превратится в уверенность, — добавляю я, снова становясь серьёзной.

— Я нечасто смеюсь.

— Именно.

— Мне же не нужно видеть, как ты смеёшься. Для меня не имеет значения, — говорит он, и вдруг мне хочется, чтобы мы оказались одни в комнате с морем за окном. — Для меня всё всегда одинаково. С тех пор как ты уехала десять лет назад, мне не нужны определённости, чтобы понимать вещи.

— Какие вещи?

Он кусает нижнюю губу, сглатывает.

— Ты не такая, как все остальные, — прямо отвечает он, поднимая подбородок.

— А какая я?

— Ты же знаешь, какая. Ты в курсе, кто ты. — Он отпускает меня, делает пару шагов назад, а затем, не говоря ни слова, поворачивается и присоединяется к Анджеле и Габриэлю, сидящим на каменной скамье в саду.

* * *

Ночь, окно распахнуто настежь, море внизу с грохотом бьётся о скалы, прохладный ветер развевает на мне шёлковый халат. В ожидании, с сигаретой в руке смотрю, как луна сияет в небе, словно бриллиант. Делаю затяжку и выпускаю белое облако дыма, вспоминая тот самый момент перед ужином, когда мой взгляд остановился на Дамиано. Сказать, что скучала по нему в это колюче-тягучее время, будет преуменьшением. Не было мгновения, когда мои мысли не устремлялись бы на Эриче, не было ни дня, когда не представляла его с какой-нибудь глупой девахой, готовой его удовлетворить. Но не было ни секунды, чтобы голос моей совести не подсказывал мне, что Дамиано испытывает точно такие же муки. Я держала его жизнь в своих руках, как драгоценный камень, который нужно оберегать, и теперь меня трясёт, когда вспоминаю дуло пистолета, приставленное к его сердцу.