Книга Пламя греха, страница 105 – Лаура Пеллегрини

— Всего десять, ничего особенного.

— Ненавижу это, — говорит она, вставая и направляясь к карьеру.

— А ты думала, что я приеду сюда без своих?

Она останавливается и стреляет ярко-зелёным взглядом.

— Тебе бы это дорого стоило?

— Да, если на кону твоя жизнь.

— Теперь ты обо мне беспокоишься? Ещё вчера ты хотел отправить меня в Нью-Йорк. — Она входит в карьер, и я следую за ней.

— Я человек слова, Людовика.

— Знаешь, что сделаю с твоим словом? — Эта фраза эхом разносится в пространстве, где мы останавливаемся, словно ещё больше подчёркивая наше несогласие.

— Но тебя должно это волновать, — бормочу я.

Людовика скрещивает руки на груди, поворачивается ко мне спиной и смотрит на совершенно конкретное место на стене, то самое, на которое сейчас смотрю и я. Мой желудок сжимается до размеров арахиса, а в груди что-то, наконец, трескается.

— Они всё ещё там, — шепчет она, подходя к разрушающейся стене.

Ви поднимает руку и двумя пальцами проводит по контуру наших инициалов, которые я вырезал кончиком ключа много лет назад.

Я останавливаюсь позади неё, воспоминания о том дне свежи в моей памяти. Это был последний раз, когда мы были вместе. Последний раз, когда мы любили друг друга. Возможно, именно поэтому я привёз её сюда. А может, и нет.

Людовика поворачивается, смотрит на меня долгим взглядом, затем неуверенным шагом приближается, останавливаясь меньше чем в полуметре от меня. И мне хочется сказать ей тысячу вещей, но я молчу, потому что говорить сейчас бессмысленно. Я поднимаю руку, двумя пальцами касаюсь её плеча, и, не спрашивая меня, она сокращает расстояние между нами, пока не прижимается лбом к моей груди. Мы стоим так неопределённое время, не соприкасаясь, близкие, как, возможно, никогда прежде. Я вдыхаю аромат её волос и кожи, которые напоминают мне о том, кем мы были, и, прежде чем успеваю себя отговорить, беру её за подбородок, поднимаю лицо, чтобы раствориться в её полных слёз глазах.

— Куда мы делись, а? — шепчет она.

Смахиваю ей слезу большим пальцем, рисуя линию до её губ.

— Вот, мы здесь, Ви.

— Мы лишь тень того, кем мы были.

Я чувствую, как её тело прижимается к моему, её грудь упирается мне в торс.

— Мы то, чего хотела жизнь.

Я обнимаю Ви за бёдра, прижимая ближе.

— Нет, мы остатки того, кем мы хотели быть.

Я опускаю голову, её губы — древний зов, который пленяет меня.

— Мы не остатки, мы результат нашего выбора.

Её руки на моей груди, мои — на её спине.

— Мудрая версия тебя почти невыносима.

Я дарю ей полуулыбку.

— Почти.

Людовика улыбается, её губы всего в миллиметре от моих. Её дыхание на моём лице, моя рука в её волосах.

— Но это всё равно что-то, — шепчет она, и я больше не могу сдерживаться. Я целую её нежно, словно боюсь, что она вот-вот сбежит, но когда чувствую, как её руки сжимают мои плечи, а ладони страстно прикасаются ко мне, я не могу устоять. Я вдыхаю её дыхание, её желание, делая каждую её мысль своей. Расправляю ладони на её спине, скользя вниз к ягодицам, и слышу её вздох. Я кусаю её шею, затем плечо, и воспоминание смешивается с настоящим. Последний раз, когда целовал Ви, был здесь. Последний раз, когда мы занимались любовью, был здесь.

Чувствую, как ногти Людовики впиваются в мою кожу, и, снова целуя, поднимаю её на себя. Она обхватывает ногами мои бёдра в идеальном соединении, потому что мы с ней именно такие: чертовски идеальные друг для друга. Зеркальные отражения одного и того же чувства. Выпуклая и вогнутая части одного и того же угла. Проклятые судьбой, древнейшей, как земля, по которой мы ходим, истощённые нашим собственным желанием ненавидеть друг друга.