Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 55 – Уильям Уилки Коллинз

Я сразу же подумал о Розанне Спирмен. Но мне эти мысли показались неуместными, да и не хотелось навлечь подозрения на бедняжку, которая за время службы показала себя с лучшей стороны. Заведующая исправительного дома рекомендовала ее миледи как девушку раскаявшуюся и заслуживающую доверия. Если у инспектора возникнет все же повод ее заподозрить, вот тогда, и никак не раньше, я сочту своим долгом рассказать ему, как она оказалась на службе у ее светлости.

— У всех наших слуг отменные характеристики, – заверил я мистера Сигрейва. – И все они заслужили доверие своей госпожи.

После этого мистеру Сигрейву ничего не оставалось, кроме как самому убедиться в безупречной репутации наших слуг.

Он учинил допрос с пристрастием всем слугам без исключения, и среди них не нашлось никого, кому было бы что рассказать. Что, впрочем, нисколько не мешало им (женщинам в первую очередь) говорить многословно и негодовать, что их лишили возможности заходить в свои комнаты.

Последней вызвали Пенелопу и допросили отдельно, причем во второй раз.

Вспыльчивый нрав моей дочери, страх, что ее в чем-то подозревают, инспектору Сигрейву не понравились. Кроме того, ему почему-то запало в голову, что последней в тот вечер видела брильянт именно Пенелопа. Когда второй допрос закончился, моя дочь явилась ко мне в ярости: офицер полиции недвусмысленно дал ей понять, что воровка она! Мне не верилось, что мистер Франклин прав и Сигрейв – такой осел. И хотя инспектор ничего не говорил, на Пенелопу, по ее словам, он взирал без особой симпатии. Я попытался было обратить все это в шутку, сказал, что воспринимать всерьез его подозрительность не стоит, однако про себя подумал, что ничего смешного во всем этом нет. Скажу по секрету: по глупости разозлился и я тоже. Мне стало не по себе. Убитая горем, моя дочь забилась в угол, где сидела, закрыв лицо передником. Как же это глупо с ее стороны, скажете вы, – ведь инспектор прямо ее ни в чем не обвинил. Что ж, как человек справедливый и уравновешенный, я с вами соглашусь. И все же мистер Сигрейв мог бы помнить… а впрочем, какая разница, что он мог бы помнить, дьявол его разрази!

Следующий – и последний – этап следствия ознаменовался, как принято теперь говорить, кризисом. Инспектор провел беседу (на которой я присутствовал) с миледи. Сообщив ей, что брильянт, скорее всего, похитил кто-то из домочадцев, мистер Сигрейв обратился к хозяйке дома с просьбой разрешить ему и его людям обыскать комнаты и вещи слуг. Моя добрая госпожа, женщина великодушная и благовоспитанная, наотрез отказалась обходиться с нами как с ворами.

— Я никогда не соглашусь на подобное обращение с преданными мне слугами, – заявила она.

Инспектор поклонился и бросил на меня взгляд, ясно говоривший: «Вы связываете мне руки. Зачем тогда было меня вызывать?»

Как глава прислуги я подумал, что, по справедливости, мы не имеем права злоупотреблять великодушием нашей госпожи.

— Мы очень благодарны вашей светлости, – сказал я, – но мы сами, исходя из интересов дела, отдадим полиции ключи от наших комнат. Когда Гэбриэл Беттередж подаст пример, – добавил я, останавливая инспектора Сигрейва в дверях, – остальные слуги за ним последуют, обещаю вам. Начнем с моих ключей, вот они!

Миледи взяла меня за руку и поблагодарила со слезами на глазах. Боже, в эту минуту я отдал бы все на свете за право собственными руками расправиться с инспектором Сигрейвом.