Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 364 – Уильям Уилки Коллинз

Ломак припустил со всех ног, лишь бы не слышать болтовни вдовы Дюваль, свернул с большой дороги на тропу за грудой камней, перешел ручей и очутился у старой водяной мельницы. Рядом стоял домик – простое неказистое строение с полоской сада перед ним. Острые глаза Ломака отметили изящное расположение цветочных клумб и нежную белизну занавесок за узкими окошками с дешевыми стеклами.

— Должно быть, здесь, – прошептал он и постучал в дверь набалдашником трости. – Следы ее рук видны еще из-за порога.

Дверь отворилась.

— Прошу прощения, не здесь ли живет гражданин Морис… – начал было Ломак, не сразу различив, кто стоит перед ним в тесной, темной прихожей.

Однако договорить он не успел: его схватили за руку, забрали у него ковровый саквояж, и знакомый голос воскликнул:

— Добро пожаловать! Тысячу тысяч раз добро пожаловать! Наконец-то! Гражданина Мориса нет дома, зато здесь теперь живет Луи Трюден – и он на седьмом небе от счастья снова видеть самого близкого, самого дорогого своего друга!

— Вас и не узнать. Как вы переменились к лучшему! – воскликнул Ломак, когда они вошли в гостиную.

— Не забывайте, вы видите меня после нескольких лет свободы от забот. С тех пор как я поселился здесь, я начал крепко спать по ночам и перестал бояться, что будет утром, – отвечал Трюден.

С этими словами он вышел в коридор, к подножию единственной в доме лестницы, и крикнул:

— Роза! Роза! Идите сюда! К нам наконец-то приехал друг, которого вы хотели повидать больше всех!

Она тут же откликнулась. Искренняя дружеская теплота ее приветствия, твердая решимость, с которой она после первых расспросов помогла гостю снять пальто, настолько обрадовали и смутили Ломака, что он не знал, куда повернуться и что сказать.

— Одинокому старику вроде меня принять такое даже труднее – в приятном смысле… – Тут он осекся, поскольку уже собрался прибавить: «…чем вашу неожиданную обходительность много лет назад, когда вы приберегли для меня кофе», но сообразил, чтó за волну воспоминаний способен всколыхнуть даже подобный пустяк, и счел за лучшее промолчать.

— Труднее чем что? – спросила Роза и повела его к креслу.

— Ах! Потерял мысль. Должно быть, у меня уже старческое слабоумие! – сконфузился Ломак. – Все не привыкну к удовольствию снова видеть ваше доброе лицо.

Смотреть в это лицо теперь и правда было одно удовольствие, особенно если учесть, каким видел его Ломак в прошлый раз. Три года покоя не возвратили Розе юной прелести, которую она навсегда утратила в дни Террора, однако исцеление оставило по себе и внешние благоприятные следы. К ней не вернулись ни девическая округлость щек, ни девическая нежность румянца, но глаза снова обрели почти всю прежнюю мягкость, а общее выражение – обезоруживающее обаяние. Если на лице Розы и читалась скрытая грусть, если ее манера держаться и отличалась подчеркнутым спокойствием, все это было милым и безобидным и скорее говорило о прошлом, нежели о настоящем.

Тем не менее, когда все они расселись, тревога и напряжение минувших дней словно бы вернулись на миг, поскольку Трюден серьезно посмотрел на Ломака и спросил:

— Какие новости из Парижа?

— Никаких, – отвечал тот, – зато прекрасные из Руана. Я случайно узнал – через человека, у которого служил уже после нашей последней встречи, – что ваш старый дом у реки снова сдается.