Книга Госпожа Сим – киллер, страница 89 – Джиён Кан

Невыспавшиеся постояльцы, разбуженные холодом и солнцем, выходили в нижнем белье в коридор, почесывая живот или пах. И мне, бессовестному, не оставалось ничего иного, кроме как молча сносить их осуждающие взгляды на своем затылке. Я чувствовал, как двенадцать пар глаз внимательно наблюдали за мной, не упуская из виду ни единого моего движения, ведь я ужасный преступник, не уследил за брикетами. Само собой, мне нечего было им возразить. Я цеплял щипцами брикет для розжига, поджигал его и стоял, размахивая им под крышей, пока не начинало щипать в носу – то ли из-за едкого дыма от углей, то ли от сигарет, зажатых во рту у каждого из жильцов пансиона, словно трубы, играющие подъем.

Мама, которой приходилось варить рис и бульон на четырнадцать человек, всегда появлялась на кухне в пижаме и с белой повязкой на голове. В гневе она становилась похожа на тигрицу с горы Инвансан: ее маленькие глаза превращались в треугольные щелочки, а зубы скрежетали. Даже те из наших постояльцев, кто любил пожаловаться, заметив глаза-щелки моей матушки, молча ретировались в свои комнаты, заворачивались в одеяла на едва теплом полу и молились о моем благополучном возвращении. Мама смотрела, как я со слезящимися глазами вожусь с куском розжига, потом выплескивала на меня воду, в которой промывала рис, и причитала: «Олух, так и помрешь в навозной яме!» Я мог стерпеть холодную воду из-под риса, но погасший кусок угля для двенадцатой комнаты, который едва начал разгораться, стал предвестником трагедии, ввергнувшей меня в пучину отчаяния. Потому что больше розжига не было. Магазин открывался не раньше чем через два часа, остальные комнаты только-только начали прогреваться, поэтому прошло бы еще как минимум три часа, прежде чем в двенадцатой комнате температура медленно поползла бы вверх.

Вытерев мутную рисовую воду полотенцем, я постучался в двенадцатую комнату. Здесь с прошлого месяца жил молчаливый резервист. Конечно, сам он никогда не представлялся как военный в запасе, но по короткой стрижке, по тому, что он еще не вернулся к учебе и сидел безвылазно в своей комнате, я сам догадался об этом.

— Извините, можно войти?

Дверь открылась. В комнатах было запрещено курить, но он глубоко затянулся, сделав вид, что только закурил и уже тушит сигарету.

— Заходите. Только у меня здесь тот еще дубак.

Меня испугал его язвительный тон, поэтому я слегка замешкался на пороге, прежде чем осторожно войти. Когда постоялец приехал, двое крепких парней, похожих на него как родные братья, впопыхах помогли ему перетащить несколько картонных коробок, в которых, судя по всему, лежали книги. В комнате для них полок не было, так что ряды книг покрывали все стены от пола до самого потолка. Свободны оказались лишь кровать, на которой можно было вытянуться в полный рост, низкий столик на две персоны и пятачок размером с ладонь, куда резервист ставил пепельницу. Остальное пространство занимали книги. Их корешки были сплошь исписаны китайскими иероглифами. Я не смог прочесть ни одного названия.

— Я пришел извиниться. Я разжигал угли по порядку, и мне не хватило ровно одного брикета на вашу комнату. Прошу войти в мое положение и великодушно простить меня.

С виду постоялец был лет на пять-шесть моложе меня, но мне все равно следовало разговаривать с ним почтительно, учитывая, что я был прямым наследником хозяйки пансиона и к тому же готовился к сдаче экзамена на государственную службу. Резервист посмотрел на меня снизу вверх и выпустил колечко табачного дыма.