Книга Тени Гонконга, страница 75 – Кристен Лэш

— Это была одна из многих эпох, занимавших его воображение, – грустно отвечает Сюзанна. – Люди иногда привязываются к определенным моментам времени, истории, мама. И в итоге хотят все о них знать. Даже представляют, что попадут туда и будут там жить, хотя умом и понимают, какие это были во многом ужасные и трагические времена.

У меня такое же ощущение по поводу многих моментов моей собственной истории. Моей собственной жизни.

Скоро я умру, и мое желание сбудется: Сюзанна никогда не узнает, кем я была до ее рождения. На нее никогда не ляжет груз моих секретов. Да и зачем мне это? Когда о резне и зверствах, об изгнании и пустоте узнаешь с далекого расстояния, в школе, от незнакомых людей, это совсем другое дело. Возможно, почувствуешь грусть и жалость, или даже гнев и ужас, но они останутся только в сознании. Не в теле.

Они не испачкают. Не заразят.

Чем ближе ты к истории, тем это тяжелее.

Наверное, поэтому иногда плачут, читая романы, но над учебниками никто не плачет.

Однако я заблуждалась. Чудовищно заблуждалась.

Все это время я думала, что молчу ради нее, но на самом деле молчала ради себя.

Райан Ли ковыляет к столу; ему еле хватает сил дойти. Он роняет фонарик, и луч света катится по комнате. На лице бывшего детектива анемичная бледность, ноздри раздуваются.

— Не угодно ли чая из дынных семечек? – спрашивает Холли.

— Простите, что спрашиваю, но разве вам не сложно ходить по этой лестнице взад-вперед, миз Чжан? – спрашивает Сюзанна. – Почему бы не жить на первом этаже?

По тону дочери я понимаю, что она твердо решила: появлению Холли есть вполне логичное и разумное объяснение и, если мы здесь достаточно долго просидим, она его найдет. Возможно, она даже начала обдумывать сенсационную историю, которую напишет, когда вернется: возвращение давно пропавшей звезды шанхайского немого кино! История об убийствах, медиумах, прошедших десятилетиях, люках, подвалах, сверкающих подземных салонах и о ее собственной матери!

— Мне там не нравится, слишком одиноко, – говорит Холли.

— Разве тут, внизу, не более одиноко?

И тут мы слышим…

Шум из старинных шкафчиков.

Изо всех сразу.

Даже Райан Ли поднимает голову.

— О господи, – говорит Холли. – Мы разбудили остальных.

Гонконг, сентябрь 1953 года

Шторм шумит и злится всю ночь, не давая Мей спать. Наконец она возвращается к чтению, а потом, перевалив за середину «Дома на пике», откладывает книгу и встает.

Она быстро одевается, выходит из комнаты и идет к комнате Джейми, у которой они вчера расстались. Он открывает ей дверь, явно не вполне еще проснувшись, и Мей заявляет, что хочет увидеть зеркало. Пока в доме еще никто не встал. Просто посмотреть. Она не понимает, что это на нее нашло.

Вот такое у нее возникло ощущение к середине книги.

Возможно, вчерашний дождь смыл ее силу воли.

— Там же заперто, помните? – говорит Джейми, потирая глаза.

— Я могу взломать замок, – говорит Мей.

И вынимает из волос шпильку с белым пионом.

Узел ее волос немедленно рассыпается, и тяжелые пряди рассерженными волнами падают на плечи. Шпилька ровно лежит у нее на ладони. Джейми не обращает на это особого внимания, но, конечно же, для него нет ничего удивительного в том, что Мей вынула шпильку, – он же не знает, что она никогда этого не делает. Моется с этой шпилькой, спит с ней. Никогда не перестает чувствовать, как блестящее острие шпильки впивается в кожу головы. Часто Мей хочется, чтобы шпилька колола ее больнее. Чтобы она помнила больше, чем сейчас. Часто она боится, что больше не чувствует боли. Боится ее преодолеть. Прийти в себя. Боится, что начнет хотеть чего-то еще. Что двинется дальше.