Книга Чайная роза Босфора, страница 13 – Мария Шарикова

— Вы пьёте чай? — спросила Гюльназ-ханым, и в её голосе послышалось нечто похожее на испытание. — Я слышала, русские пьют чай, а не кофе.

— Да, — ответила я, беря стаканчик. — В России пьют очень много чая.

— Здесь пьют кофе, — продолжала Гюльназ-ханым, и в её словах сквозила лёгкая гордость. — Кофе — напиток уважаемых людей. Чай — для прислуги и для бедняков. Но мой сын приучил нас к чаю. Он говорит, что в Европе сейчас мода на чай, а не на кофе.

Я поднесла стаканчик к губам. Чай был чёрный. Крепкий, заваренный, по-видимому, прямо в стакане, по османскому обычаю. Я сделала маленький глоток, пропуская жидкость через нёбо, и мой язык, натренированный годами дегустаций, мгновенно составил отчёт: лист пересушен и пережжён, вода кипела слишком долго, горечь забивает все остальные ноты, финал пустой, плоский. Это был дурной чай. Такой, какой я бы никогда не подала даже в самой скромной забегаловке.

Я поставила стаканчик на поднос и ничего не сказала.

— Вам не нравится? — спросила Гюльназ-ханым, и её бровь чуть приподнялась.

— Это очень крепкий чай, — сказала я осторожно, подбирая слова. — Я не привыкла к такой крепости.

— Ах, вот как. — Она удовлетворённо кивнула. — Русские, говорят, разбавляют чай водой из самовара. У нас такого нет.

Айше вдруг фыркнула. Тихо, почти неслышно, но я уловила этот звук. Третья женщина, та, что сидела на пуфе, медленно поднесла к губам свой стаканчик и сделала глоток, не сводя с меня своих мёдных глаз.

— Искусство, — произнёс вдруг Эмир, и я вздрогнула, он стоял у окна и, казалось, вообще не слушал разговор. — Вы сказали на пристани, что чай это искусство. Я запомнил.

Я повернулась к нему. Он смотрел на меня теперь не так, как на пристани, не с холодной учтивостью, а с чем-то иным, что напоминало прицел. Так смотрят, когда хотят проверить, лжёт человек или говорит правду.

— Я такого не говорила, — возразила я осторожно.

— Не говорили. Но подумали. У вас на лице было написано, когда вы пробовали наш чай. — Он сделал паузу. — Так в чём же состоит это искусство, княжна?

В гостиной повисла тишина. Гюльназ-ханым замерла с лукумом в руке. Айше перестала перебирать складки платья. Третья женщина медленно опустила стаканчик.

Я смотрела в глаза Эмира-паши. Серо-голубые, обведённые чёрным, и лихорадочно думала. Можно было уйти в отрицание. Сказать, что он ошибся. Продолжить притворяться покорной русской княжной, которая ничего не понимает ни в чём, кроме вышивания и молитв. Это было бы безопасно. Это было бы разумно. Человек, которого считают слабым, не вызывает подозрений.

Но я не могла. Что-то внутри меня, то ли профессиональная гордость технолога, то ли упрямство женщины из будущего, которая не привыкла, чтобы мужчины указывали ей, что говорить, а что нет, не позволило мне смолчать.

— Искусство чая, — произнесла я, тщательно выговаривая французские слова, — заключается в деталях. В том, как чай выращен, как собран, как высушен, как хранился, как заварен. Температура воды имеет значение. Качество листа имеет значение. Время настаивания имеет значение. Чай, который мы сейчас пили, — я взяла паузу, понимая, что перехожу Рубикон, — он пересушен. Его сушили над открытым огнём и передержали. От этого в нём появилась горечь, которая перебивает всё остальное. И вода для него кипела слишком долго. Когда вода перекипает, она теряет воздух, и заварка получается плоской. Вот что я подумала.