Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 79 – Лана Фрейтаг

Мура сидел у колеса и наблюдал.

Потом Дато принес рюкзак в дом и начал собирать по-настоящему, разложив все на полу у печки.

Аптечка, проверенная и переложенная. Два термоодеяла. Заряженная рация и запасной аккумулятор. Налобник. Запасные варежки, толстые, ее размера, хотя он взял их машинально, просто потому что они лежали сверху. Термос. Лаваш, сыр, сушеное мясо, шоколад. Кошки, две пары, его и запасные. Каска и аварийный шнур.

Надя вошла и остановилась в дверях, скрестив руки, и не сказала ни слова, и он спиной чувствовал, что она стоит и смотрит.

Он снял с гвоздя веревку.

Это была рабочая полтинниковая веревка, тяжелая, в скатке, и он положил ее на пол, а сверху бросил обвязку. Потом вторую.

Он услышал, как она за спиной перестала дышать.

За эти месяцы она научилась многому. Она различала по небу, будет ли к обеду ясно, знала, где на тропе живой камень, и знала, зачем на леднике кошки. И она сто раз слышала от него самого, при туристах, что на седловину веревка не нужна и что это простой маршрут, на котором нужны только ноги, голова и нормальные ботинки.

— Зачем ты берешь веревку? — спросила она.

Он затянул стропу.

— Дато. — Она подошла и встала рядом, и голос у нее был совсем тихий. — На седловину не нужна веревка. Ты сам мне это говорил.

— В кулуаре лед, — сказал он. — За три дня натекло и прихватило. Там сейчас двадцать метров, где я по чистой совести человека без страховки не пущу.

— А вторая обвязка кому?

— Ему.

— А первая?

Он поднял на нее глаза и не ответил.

Она стояла и смотрела, как он застегивает клапан, продевает петлю и затягивает узел, и как эти большие сбитые руки делают все это спокойно и без единого лишнего движения. И где-то внутри, в самом стыдном своем углу, она поняла, что не хочет знать ответ, и что если он сейчас соврет, ей станет легче.

Он не соврал. Он просто ничего не сказал.

* * *

Вечером пришла бебо.

Она поднялась во двор в темноте, одна, без палки, с узлом в полотенце, и Мура пошел ей навстречу и ткнулся мордой в подол. Она стояла в дверях и не заходила.

— На среду, — сказала она.

Дато взял узел. Внутри было тяжелое и теплое, хлеб и сыр в тряпице, и в боку узла что-то стеклянно стукнуло о что-то стеклянное.

Он не стал разворачивать. Он никогда не разворачивал. Двенадцать лет она собирала ему в горы, и в узле всегда было одно и то же: хлеб, сыр, соль в бумажке и фляжка, потому что наверху холодно, а человеку надо чем-то согреться и чем-то помянуть, если не повезет.

— Спасибо, бебо.

Она посмотрела мимо него, в комнату, туда, где у печки на полу лежала собранная веревка. Смотрела долго. Потом перевела глаза на него.

— Иди с богом, — сказала она по-свански. — И приведи всех обратно.

Он застегнул клапан рюкзака и поставил его к двери, ремнями от стены.

— Приведу, бебо.

Надя стояла у окна и смотрела на них двоих, и не поняла ни слова.

Он подъехал к мосту без пяти шесть, и Никита уже стоял там, у отбойника, с рюкзаком у ног.

Дато отметил это еще из машины. Человек приехал раньше проводника. Обычно бывает наоборот, и обычно турист выходит в шесть десять, застегиваясь на ходу, с недопитым кофе и вопросом, обязательно ли так рано.

Ботинки на нем были новые, но правильные, с жестким рантом, купленные, судя по всему, в Тбилиси и разношенные ровно настолько, чтобы не стереть ноги за первый час. Термос он взял. Куртка была хорошая, слоями, все как надо.