Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 57 – Лана Фрейтаг

Летний дом оказался низкий, черный от времени, вросший в склон одним боком. Рядом торчал остаток старой башни, обломанный сверху, как гнилой зуб. Тамрико пошла отвязывать корзины, а я толкнула дверь, и дверь открылась.

Она была не заперта.

— Тамрико.

Внутри пахло не пылью, а дымом. В очаге лежала зола, и когда я сунула в нее пальцы, зола была теплая. На земляном полу валялись четыре окурка и смятая пачка, и на нарах в углу кто-то спал: сено было примято по форме человека, и поверх лежала пустая консервная банка.

Я услышала за спиной, как Тамрико очень тихо поставила ведро на землю.

Она сняла с гвоздя топор, старый, с рассохшимся топорищем, и встала между мной и дверью.

— Ну-ка выйди, быстро, — сказала она.

— Тамрико.

— Надя, выйди во двор и стой у лошади.

Мы простояли так, наверное, минуту. Снаружи ветер тащил по крыше сухую траву, и от этого звука у меня внутри все обрывалось раз за разом. Потом Тамрико опустила топор и коротко, зло выдохнула.

— Двое, — сказала она, глядя на нары. — Сигареты курили дешевые. Спали в сапогах, видишь, сено у края грязное. Городской бы разулся.

— Кто это был?

— А я знаю? — Она пнула банку носком сапога. — Берем, что унесем, и вниз.

Мы набрали картошки в две корзины, и Тамрико сама навьючила их на Лашу, отпихнув меня локтем, и ни одна из нас не сказала вслух, что мы делаем это в четыре раза быстрее, чем собирались. Головку сыра из бочки она выловила голой рукой, из ледяного рассола, и не поморщилась. Вниз мы шли так, что Лаша два раза упиралась, и один раз я все-таки села щиколоткой на камень и прикусила язык, чтобы не вскрикнуть.

Дато выслушал нас, стоя у калитки, с ведром в руке.

— Сигареты принесла?

Тамрико молча вытащила из кармана пачку. Он повертел ее, выслушал про нары, кивнул сам себе и поставил ведро.

— К темноте вернусь.

— Ты один туда не пойдешь, — сказала Тамрико.

— Я туда не пойду вообще. Я к Гиго пойду.

Он вернулся, когда стемнело, и был совершенно спокоен, и от этого спокойствия мне стало легче, а потом почему-то нет.

— Мазерские, — сказал он, разуваясь в сенях. — Двое, с ружьями. Тура били, ждали погоду.

— Не сезон, — сказала Тамрико.

— Не сезон.

— И ты их сдашь?

— Кому я их сдам, — сказал он. — У одного отец с моим отцом сено косил.

Он прошел в кухню, налил себе воды и выпил стоя, глядя в темное окно. Я стояла у печки и грела руки, и он подошел сзади, и я почувствовала его раньше, чем услышала.

Он не обнял меня. Он просто оказался вплотную, взял с плиты чайник, поставил обратно, и его предплечье прошло по моей спине, и я перестала дышать, как дура.

Я обернулась. Он не отступил, и мы стояли лоб в лоб, и в кухне гремела посудой Тамрико, специально громко, потому что деликатность у нее выглядела именно так.

— Ты комнату им забронировал? — спросила я.

— Забронировал у Мириани, внизу у моста, здесь его не будет

— На двоих.

— На двоих, как попросил.

— И когда ты узнаешь, кто второй?

— Когда они паспорта отдадут на регистрацию, — сказал он. — Мириани мне позвонит через десять минут после этого. Может, через пять, он трепло.

— А если они не у Мириани вдруг остановятся, вдруг не понравится им?

— Тогда у Циалы. Или в «Свети». — Он взял со стола хлеб и стал резать, ровно, толстыми ломтями. — В Местии двадцать восемь мест, где можно лечь. У меня везде кто-нибудь есть.