Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 56 – Лана Фрейтаг

Дверь приоткрылась. Дато стоял на пороге, не входя, с ключами в руке.

— Пока это только деньги за поиски, — сказал он. — Пусть приедет и скажет вслух, что именно надо найти.

И закрыл за собой дверь.

* * *

Через десять дней Никита ответил.

Конверт был тонкий, и внутри лежал один лист, и Дато прочитал его первым, стоя, не снимая куртки, и я по его лицу не поняла ничего.

— Что?

Он молча положил лист на стол.

Никита писал, что благодарен за откровенность и за готовность помочь. Что прилетает двадцать восьмого ноября, рейсом в Кутаиси, и будет в Местии двадцать девятого к обеду.

И последняя строка, деловая, тем же шрифтом, что и все остальное:

«Комнату прошу забронировать на двоих. Нас будет двое».

Тамрико подняла на меня глаза, и я поняла, что она сложила два плюс два быстрее меня.

Тамрико разбудила меня в шесть, ткнув в плечо холодным пальцем, и сказала, что сегодня я еду с ней наверх, потому что она одна с этой лошадью не справится, а сидеть в четырех стенах столько дней подряд не полезно даже собаке.

— Я не могу, — сказала я в подушку. — Меня же увидят.

— Кто увидит там тебя? Коршуны?

Внизу еще стояла ночь, а наверху, над хребтом, небо уже отходило в серое. Во дворе Дато выводил из-под навеса лошадь, старую, лохматую, с брюхом как бочка. Лошадь звали Лаша, и она смотрела на нас с откровенным неодобрением.

— Тропа мокрая, — сказал Дато, не оборачиваясь. — Через ручей ее веди, не садись.

— Ну тебя, я сорок лет по горам хожу.

— Ты в Тбилиси сорок лет по асфальту ходишь.

Тамрико сказала ему что-то по-грузински, коротко и очень довольно, затянула платок под подбородком и первая пошла к калитке. На ней были розовые резиновые сапоги, купленные, судя по всему, в какой-то другой жизни и для другой женщины.

Дато поймал меня за рукав, когда я проходила мимо. Подержал две секунды, глядя не на меня, а на тропу, и отпустил.

— Как нога твоя?

— Нормально.

— Наверх пойдешь медленно. Устанешь, скажи ей, она сядет и будет рада.

— Она мне сказала, что там дел на полчаса.

— Она тебе сказала то, что ты согласишься слушать, — сказал он. — Иди.

Летний дом стоял в часе выше деревни, на выполаживании, где кончались ольха и начиналась голая трава. Идти было хорошо: холодно, тихо, из-под ног летели мелкие камни, и в первый раз за два месяца я шла по открытому месту не пригибаясь и не считая окна, из которых меня могут заметить.

Тамрико шла впереди и рассказывала. Про свою клиентку, которая семь лет красилась в блонд и все семь лет говорила мужу, что натуральная блондинка. Про то, что в Местии открыли кофейню, где за капучино берут как в Тбилиси, а молоко у них порошковое, и она это сказала хозяину в лицо. Она рассказывала так, что я два раза засмеялась вслух.

Мы перевели Лашу через ручей, и я сказала:

— Двадцать девятого он прилетает.

Тамрико не сбилась с шага.

— Да знаю. Я письмо в руках держала.

— Он не один прилетает, с кем-то.

— И это знаю.

Трава была в изморози и с хрустом ломалась под сапогами. Тамрико смотрела вперед, на дом, до которого оставалось метров триста, и лицо у нее вдруг сделалось серьезным.

— Ты понимаешь, кто с ним едет? — спросила я.

— Откуда мне знать, я его в глаза не видела.

— Ты вчера на меня посмотрела так, будто поняла.

— Я на тебя посмотрела, потому что у тебя лицо побледнело, — сказала она. — Нá, держи повод. И не тяни, она сама пойдет.