Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 44 – Лана Фрейтаг

Я смотрела в пол, на светлую дорожку от печки, и мне нечего было сказать.

— И я пойду с ними, — сказал он.

— Что?

— Если откажусь, надо объяснить почему. Если соглашусь, я выбираю квадраты.

Он повернулся.

— Понимаешь, что я сейчас сказал?

— Понимаю.

— Скажи вслух.

— Вы завтра двенадцать часов будете врать в лицо одиннадцати людям, которые вам верят, — сказала я.

— Да.

— Из-за меня.

— Из-за него, — сказал он. — Но врать буду я. — А ты сидишь тут. Спустимся, когда они уйдут наверх, деревня будет пустая.

Он снял с гвоздя куртку и вышел за дровами, хотя дров у печки лежало на две ночи вперед.

* * *

Ночью я не спала.

Лежала, слушала, как он дышит, и гоняла по кругу одно и то же. Пакет был подо мной, я чувствовала его лопаткой.

Двадцать пять миллионов, второе июня, одиннадцатое июня.

Ветрова Е. А.

Я лежала и не понимала, почему эти три знака держат меня вторые сутки, если фамилия никакая и таких Ветровых в Москве тысяча. А потом вдруг вспомнила.

Я приподнялась на локте.

— Дато.

Он ответил сразу, не сонно. Он и не спал.

— Что.

— Мне нужен телефон с интернетом. Любой выход в интернет.

— Зачем?

— Я вспомнила, откуда знаю эту фамилию.

— Здесь через восемнадцать дней человека уже перестают искать как живого, — сказала Тамрико. — Я это не придумала. Мне так Заза сказал, а Заза двадцать лет возит гробы вниз.

Она сидела на плоском камне у подножия башни, где кладка выходит из земли широким основанием и держит тепло до самой ночи, и чистила ножом грушу. Кожура шла одной лентой, не обрываясь, и Тамрико следила за ней с таким видом, будто от этого что-то зависело.

— Ты для этого меня сюда позвала? — спросила я.

— Я тебя позвала грушу помочь чистить. Остальное само вылезло.

Восемнадцать дней я жила в этом доме. Я считала их не потому, что было тоскливо, а потому что каждый день имел цену, и цену эту знала только я.

Внизу над деревней стоял дым. Он не поднимался столбами, как в кино, а стелился по дворам плоскими слоями, и в нем растворялись крыши, поленницы, шиферные навесы, красная колонка у нижней дороги. Солнце ушло за хребет, но снег на Ушбе еще держал свет и горел розовым, потом медным, потом стал белым и мертвым, и в эту самую секунду внизу разом залаяли собаки, будто им дали команду.

— Коров гонят, — сказала Тамрико, не поднимая головы. — Сейчас будет представление.

Снизу пошел деревянный стук, глухой и неровный, десятки копыт по разбитой дороге. Коровы шли сами, без пастуха, каждая знала свою калитку. Одна отбилась и полезла в чужой огород, и оттуда немедленно вылетела старуха с палкой и криком, от которого шарахнулись все, включая собак.

— Циала, — сказала Тамрико с наслаждением. — Ее корова тридцать лет ходит в один и тот же огород. Три коровы сменилось, а огород тот же. Я в детстве думала, что это война, а потом поняла, что это у них любовь такая.

Она отрезала половину груши и протянула мне на ноже, лезвием к себе.

— Ешь. Смотри, худющая какая, как палка. Я на тебя смотрю и у меня внутри все ноет.

— Я всегда была худая.

— Ты была стройная, а сейчас отощала, разницу понимаешь? — Она откусила от своей половины и вытерла подбородок тыльной стороной ладони, ничуть не смутившись. — Мужику приятно, когда есть за что взяться. Я тебе как специалист говорю, ко мне двадцать лет женщины ходят и все мне рассказывают.